Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
ее кожу.
— Мне нужно было поехать в имение, — пробормотала Докки. От его прикосновений мысли ее разбегались, и она не могла сосредоточиться на разговоре. Те места, до которых он дотрагивался, начинали гореть, внутри же все таяло.
— Это вы можете рассказывать другим, — Палевский чуть сдавил зубами мочку ее уха, отчего у нее перехватило дыхание. — Вы исчезли на следующий день после того, как я поцеловал вас.
«И после того, как в Вильне появилась графиня Сербина с прелестной Надин», — подумала она и вновь напряглась. Он это почувствовал и легонько сжал ее.
— Вы — маленькая глупышка, — сказал он ласково. — Вы испугались себя и меня и сбежали, чтобы я не мог достать вас.
Едва Докки подумала, что при желании он мог ее найти, Палевский, будто прочитав ее мысли, добавил:
— У меня не было возможности покинуть корпус, а потом началась война. Я надеялся только на то, что у вас хватит ума держаться подальше от военных действий.
В его голосе послышался упрек, и она поспешила ответить:
— Я объяснила вам, как оказалась на этой дороге.
— Разве? Вы больше отмалчивались. Впрочем, не вовремя затеянная поездка в Петербург привела вас ко мне, и с моей стороны было бы грешно на это жаловаться.
Его рука медленно заблуждала по ее обнаженному телу, и Докки казалось невероятным, что она все еще лежит в его объятиях и даже не чувствует себя слишком смущенной. Ее невероятно обрадовали, хотя и удивили его последние слова, свидетельствующие, что ему по-прежнему приятно ее общество, несмотря на разочарование, которое он, несомненно, должен был испытывать после неудачной попытки их близости. Но едва она расслабилась от этой мысли, как он спросил:
— Вам было больно?
Ей было неловко говорить об этом, но он имел право знать.
— Нет, — тихо сказала она. — Вы не причинили мне боли.
— А с вашим мужем?..
— Да, — ее вновь начало охватывать оцепенение.
Он что-то пробормотал и сильнее прижал ее к себе.
— Он был груб с вами?
— Он был… — она начала говорить, но замолчала, не в силах рассказать ему, какой ужас и какую боль испытала в первую брачную ночь. И почему после этого не могла переносить близость с мужем.
— Он был неприятен мне, — прошептала она.
— Он бил вас?
— Да, — чуть слышно сказала Докки — ей было стыдно признаваться в этом.
Палевский вздохнул, и она почувствовала, как затвердели его мышцы.
— Почему вы вышли за него замуж? — спросил он наконец.
— Я… Я не хотела становиться его женой, — ответила она. — Меня заставили.
— И поэтому вы все эти годы провели в одиночестве?
— Я не хотела больше выходить замуж. И не вступала ни с кем в связь. Не могла, — добавила она, вспомнив разговоры сплетниц.
— Я знаю.
Она удивленно вскинулась.
— О, господи, вы ведь даже не умели целоваться, — сказал он.
— Не умела? — растерянно переспросила Докки.
— Не умели, — подтвердил он. — Я это понял еще тогда, в роще у болота.
— И потому извинились?., — пробормотала она.
— Я был неправ, — кивнул он. — Не мог предположить, что вы так неопытны и что…
— …что у меня не было любовников за годы вдовства.
— И это тоже. Я ревновал вас к Швайгену, к этому типу, называвшему себя вашим женихом, к Рогозину, вообще ко всем мужчинам, которые крутились возле вас в Вильне и которые, как я думал, были в вашей жизни до меня.
«Если он ревновал меня, — Докки необычайно согрело его признание, — значит, я ему нравилась, очень нравилась сама по себе, а не потому, что он хотел добиться благосклонности Ледяной Баронессы».
Она знала, что мужчины могут быть собственниками и ревновать без любви, как это было с ее мужем, который любое проявленное ею внимание к знакомым — будь то обычный светский разговор или обмен приветствиями, — расценивал как измену. Но у Палевского не было причин считать ее своей, потому его ревность могла быть вызвана только чувством — пусть не любви, но и не равнодушия.
Эти мысли, как и его руки, которые делали что-то невероятное с ее телом, заставили ее почувствовать себя необыкновенно счастливой.
— И вот впервые после замужества вы оказались наедине с мужчиной, — продолжал Палевский, — который вынудил вас…
— Нет! — горячо воскликнула Докки, не желая, чтобы он думал, что заставил ее лечь с ним в постель. — Я сама этого захотела! Но я надеялась…
— Вы надеялись, что со мной будет по-другому, а я не оправдал ваших надежд?
— С вами — по-другому, — заверила она его. — Мне… мне очень хорошо с вами. Я сама виновата… — голос ее поник. И она тихо добавила:
— Мне очень жаль…
— Вы не виноваты, — сказал он. — Вы совсем не виноваты и не должны так думать.
