1812. Обрученные грозой

как можно непринужденнее. Но, едва договорив, сообразила, что вчера еще все было по-другому. Мысль, что Палевский выделил для ее сопровождения столько солдат только потому, что она теперь перешла для него в другой статус — статус любовницы, неприятно ее задела.
— То мы с армией шли, — ответил Афанасьич. — Сегодня войско поутру снялось, а мужики окрестные безвластие почуяли, шастают по округе и покинутые дома грабят. Тут управляющий один приезжал, помощи просил. Сказывал, мужики в семи верстах отсюдова усадьбу барина своего уехавшего громят. Ну, армейцам-то теперь не до мужиков, порядок некогда наводить. Наш генерал ему так и сказал: не до тебя, французы на подходе. А сам для нас тут же отряд снарядил: мол, барыню в целости и сохранности чтоб доставили на ту сторону, где порядок.
Слова «наш генерал» были сказаны не случайно — обмолвки были не в привычках Афанасьича. Он будто говорил, что принял Палевского, и это приятно согрело сердце Докки. Слуга всегда настороже относился к ее кавалерам, и признание им генерала многого стоило, особенно после этой ночи. Он определенно знал — Докки была в том уверена, — что она провела ночь с Палевским, и давал ей понять, что не осуждает ее поступок.
Конечно, она была вольна поступать по-своему, но Афанасьич слишком много для нее значил, и Докки всегда прислушивалась к его мнению, а его поддержка всегда была необходима ей, как воздух. Особенно сейчас, когда она уезжала от Палевского и не знала, свидятся ли они вновь и когда это может произойти. Ее снедала горечь при осознании, что она не смогла увидеть его перед отъездом, хотя после некоторого раздумья Докки пришла к выводу, что так даже лучше: невозможно было представить, как бы они расставались на глазах у всех. Ей легче уехать отсюда в его отсутствие, чем изображать обычную знакомую, сухо желающую счастливого пути. Верно, когда он целовал ее перед уходом на рассвете, то тем и прощался с ней. Она же была такая сонная, что не осознавала того, и теперь отчаянно жалела, что Палевский ее не разбудил и не дал как следует насладиться их последними минутами.
«Впрочем, мне и этого было бы мало, — призналась Докки самой себе. — Я бы не смогла полностью насытиться им, чтобы потом расстаться без сожаления. Мне всегда будет не хватать его».
Она вспомнила, как ночью он назвал ее по имени.
— Дотти, — сказал он тогда, и это имя удивительно ласково прозвучало в его устах.
— Докки, — поправила она, расстроившись, что он не запомнил, как ее зовут. — Меня зовут Евдокия — Докки.
— Докки зовут Ледяную Баронессу, — ответил Палевский. — Холодную и неприступную. Женщина в моих объятиях — теплая и отзывчивая. И имя у вас должно быть такое же теплое. Для меня вы — Авдотьюшка, Дотти, и только для меня.
— А как мне называть вас? — она была растрогана его словами.
— Поль, Павел, — он пожал плечами.
Докки очень нравилось его имя — Поль, но так, верно, называла его юная Надин и прочие женщины в его жизни. «Ах, глупости какие!» — подумала она.
— Поль, — сказала она вслух и поцеловала его. — Павел…
Докки встряхнула головой, отгоняя воспоминания, оглянулась на чужой дом, где провела лучшие, самые счастливые часы своей жизни, и поскакала по дороге, стараясь не думать о том, что ждет ее впереди.

Через четыре дня на постоялом дворе на пути к Пскову они встретились со слугами, оставленными за рекой во время сражения.
— Успели мы экипажами через мост перебраться, — рассказывал кучер Афанасьичу. — Потом через Друю напрямик к Пскову поехали. Расспрашивали о вас по дороге. Намедни узнали, что были верховые — барыня с тремя сопровождающими. Ну, мы и припустили вас догонять.
— Молодец, Степан, — кивал Афанасьич, устраивая измученную Докки в карете. — Теперь нашей барыне передышка будет. Намаялась верхами сколько дней.
Докки с наслаждением опустилась на подушки и вытянула ноги. Слуги ее целыми и невредимыми выбрались из опасного места, сама она сидит в дорожной карете, в которой так удобно путешествовать