Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
Ольга, со свойственным ей чувством юмора, поймет и в должной мере оценит сарказм этого письма, и Докки позволила себе всласть поиронизировать над ситуацией, сложившейся вокруг нее в Вильне.
«Я бы тоже посмеялась, — мрачно призналась она себе, — не окажись я тогда в центре этих интриг и сплетен. Со стороны же все действительно выглядит довольно забавно. Да и мне, по прошествии времени, смешно вспоминать ту кутерьму с погоней за женихами, устроенную родственницами, и их завистливые на меня нападки».
В конце письма она, как в прошлый раз, сделала приписку, что ее предубеждения насчет графа рассеялись, и на самом деле он оказался куда приятнее и достойнее, нежели ей ранее представлялось.
«Впрочем, — писала Докки, — наше кратковременное знакомство не позволяет мне судить о нем более обстоятельно, особенно если учесть, что оно на том оборвалось и вряд ли будет когда-либо продолжено…»
Ей было нелегко высказывать на бумаге собственные опасения насчет возможного развития взаимоотношений с Палевским — она ужасно боялась, что их общение закончилось на той ночи по разным причинам, о самой страшной из которых — что с ним может произойти на войне — она старалась вообще не думать.
Передав приветы Думской и Катрин, Докки поневоле задумалась о последствиях, грозящих ей от пребывания мужа Катрин в корпусе Палевского. Кедрин наверняка узнает от офицеров, что граф почти целый день провел в обществе некоей баронессы (о том, что за этим днем последовала еще и ночь, и кто-то об этом если и не знал, но догадывался, она предпочитала не уточнять даже в мыслях), а затем поделится этим известием со своей женой. То же могли сделать и другие военные в письмах к родным и друзьям. Неминуемое распространение слухов было лишь вопросом времени. С другой стороны, Палевский мог — при желании на то — узнать ее адрес у Кедрина, который не раз бывал с женой в доме баронессы. Все это время Докки втайне мечтала и даже надеялась, что Палевский каким-то образом даст о себе знать, сокрушаясь, что не оставила ему адреса, который он, впрочем, и не спрашивал. И мысль о том, что, возможно, в городском доме, среди кучи записок и приглашений, поступивших за время ее отсутствия, лежит и весточка от Палевского, привела ее почти в исступление.
«Он наверняка считает, что я в Петербурге, — встрепенулась она, а я сижу здесь, мечтаю, извожусь от тоски и переживаний, что ничего не знаю о нем, хотя в Петербурге, возможно, находится письмо от него…»
Она чуть не застонала, поражаясь собственной недогадливости, и поспешно набросала записку дворецкому городского особняка, в которой просила переслать в Ненастное всю накопившуюся за время ее отсутствия почту, и так же поступать с новой корреспонденцией. Но в следующую минуту перед ее глазами вдруг возникла почти явственная картина, как из почтовой кареты по вине какого-нибудь нерадивого почтаря на ходу вываливается и падает в лужу на дороге пакет с пришедшими ей письмами, а лошади и экипажи вминают рассыпавшиеся письма в грязь…
«Поеду в Петербург, — решила Докки, но едва собралась отдать распоряжение об отъезде, как вспомнила, что в Ненастном должен состояться прием, и приглашения на него уже разосланы. — Несколько дней потерплю, а потом сразу уеду…»
Она разорвала в мелкие клочья записку к дворецкому, прочие письма запечатала и велела отвезти на почтовую станцию.
Оставшиеся до приема дни Докки занималась исключительно вычислениями, за какое время письма из армии могут дойти до Петербурга. По округе тем временем стали ходить весьма тревожные слухи о наступлении французов на север.
— Занят Полоцк, и они идут к Себежу, — сообщил как-то Докки вездесущий Афанасьич.
— Себеж далеко от нас, — Докки подошла к карте Витебской губернии, разложенной на столе.
— Вильна тоже была далеко от Залужного, а потом чуть не попали к нехристям в лапы, — заметил слуга. — Воля ваша, барыня, но думаю, пора нам отсюда в Петербург перебираться подобру-поздорову.
— Поедем после приема, — ответила она, сама находясь в нетерпеливом желании уехать в город, где в прихожей ее дома на круглом ореховом столике лежит серебряный поднос, куда швейцар складывает полученную почту.
— Все лучше с людьми, — тем временем размышлял Афанасьич. — Что тут, в глуши? В глуши хорошо,
