Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
да и офицеры при нем не бывают обделены наградами. Если бы я сейчас сражался, тоже, возможно, получил бы какой орден, — сказал он. Потом внимательно посмотрел на Докки.
— Признаться, в Вильне я ревновал вас к нему, — сказал он.
Докки смутилась.
— Вот уж напрасно, — пробормотала она, не зная, как еще может ответить на подобное заявление.
— Я понял, что мне не следовало этого делать, когда увидел, как равнодушно вы отнеслись друг к другу тогда на дороге, после сражения, — сказал Швайген.
Докки только вздохнула. После прибытия в свой полк барон рано или поздно узнает, что она провела после этого с Палевским целый день. «И ночь тоже», — подумала она, вновь холодея при мысли, что кто-то из офицеров мог заметить их на балконе, или как на рассвете их генерал выходил из ее комнаты, или… если Палевский похвастался одержанной победой над баронессой перед своими товарищами.
«Нет, я не имею права так думать о нем», — тут же решила Докки, хотя не раз слышала в том, что мужчины любят рассказывать друг другу о своих успехах в любовных делах, а некоторые даже заключают между собой пари на женщин, которых собираются обольстить… или обольстили. Она передернула плечами, отгоняя неприятные мысли, и услышала, как Швайген сказал:
— Я надеялся… все это время надеялся, что вы переменили свое отношение ко мне и… возможно, почувствовали нечто большее, чем дружеское отношение.
— Боюсь, — Докки запнулась на мгновение, но тут же твердо ответила: — Боюсь, я не могу оправдать ваших надежд, барон.
— Значит, мне опять не повезло, — невесело кивнул он. — Хотя мне всегда казалось, что нам легко и приятно друг с другом общаться.
— Очень приятно, — подтвердила она. — И я отношусь к вам с большим уважением и теплотой, но этого недостаточно для…
Не зная, что, собственно, он ей предлагал — связь или замужество, Докки решила не уточнять, для чего недостаточно уважения и теплоты.
«Хотя, возможно, если его намерения благородны, я делаю ужасную глупость, что отвергаю его. Он был бы неплохим мужем, а со временем я могла бы привязаться к нему…»
Она покосилась на Швайгена, вдруг замечая, что его плечи не так широки, как плечи Палевского, грудь — не так крепка… Она заставила себя отвести глаза, ужаснувшись мысли, что теперь будет сравнивать всех с Палевским, и сравнение всегда будет не в пользу других. Особенно после того, как она узнала, сколько наслаждения может дать мужчина женщине, невозможно представить на его месте кого-то другого, а себя — в объятиях не Палевского.
«Будь я циничнее и хладнокровнее, то сейчас, вероятно, ухватилась бы за любое предложение — Швайгена или даже Вольдемара — и вышла бы замуж, чтобы скрыть свой позор, — неожиданно для себя подумала она. — И сделала бы вид, что мое дитя от мужа. Нет, это было бы слишком низко, и я не смогу нести такой обман, как и не смогу жить с мужчиной, которого не люблю…»
— Докки, Докки! — кто-то позвал ее дребезжащим голосом, и она, повернув голову, увидела Ольгу с княгиней Думской, махавшей платочком, зажатым в сухонькой руке.
Когда Докки со Швайгеном подошли к ним, княгиня сказала:
— Наконец-то путешественница наша вернулась. Эк поносило вас, дорогая, — то в Вильну, то еще куда. Слышала, вы от французов еле ноги унесли…
Она взяла Докки под руку и засеменила вперед по дорожке парка, предоставив Ольге идти со Швайгеном. Докки обрадовалась встрече — она соскучилась по княгине за эти месяцы, да и неловкий разговор с бароном был очень вовремя прерван.
— Слыхала, вы там блистали, даже, мол, сам Поль Палевский не остался равнодушным к вашим чарам — Сандра Качловская до сих пор не может успокоиться, — хихикнула княгиня и похлопала смутившуюся баронессу по руке. — Так говорите, переменили к нему свое отношение?
«Не могу спокойно слышать его имя, — Докки постаралась напустить на себя равнодушный вид, хотя внутри у нее все перевернулось. — И верно никогда не научусь без волнения воспринимать любое о нем упоминание».
— И правильно, дорогая, — тем временем продолжала Думская. — Пока молода, нельзя упускать возможностей, чтобы в старости было что вспомнить. Я все говорю Ольге: чего сидишь, кукуешь в одиночестве? Замуж выходи или кавалера себе заведи, чтоб сейчас от жизни все взять, потом ведь поздно будет. Вон я бы и рада, а кто на меня сейчас посмотрит? Такой же сморчок? Тут недавно камергер один замуж звал. Из него уж песок сыплется, еле ленту свою таскает, а все туда же. И что мне с ним делать, с развалиной такой? Так ему и сказала — на что, мол, вы сдались…
— Chèrie cousine! — вдруг раздался голос Мари, и Докки с досадой увидела, как с боковой дорожки выходит пестрая компания, состоявшая из кузины, Алексы, Жадовой,
