Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
небрежно поклонился и вышел вон.
Докки рухнула на диван, не в силах поверить, что своими же руками выставила его из дома.
«О, что же я наделала?! — вдруг ужаснулась она, уже бесконечно сожалея о своем поступке. — Зачем отвергла его из-за глупой, ложной гордости?! Лишила себя надежды видеть его, наслаждаться его объятиями… Почему не приняла его условия? Ведь все равно он скоро уедет в армию, а я… я уеду за границу… Так и так наша связь оборвалась бы, но я могла провести с ним хотя бы несколько дней…»
Докки заколотила кулаками по диванной подушке, и казалось, что сердце сейчас разорвется. «Чего я добивалась? — стонала она. — Неужели и впрямь надеялась, что он женится на мне, а не предложит эту унизительную связь? И почему она унизительная? Я ведь люблю его. А ради того, чтобы быть с любимым, можно переступить через никому не нужную гордость. И на что мне она — эта гордость — без него?!»
Нужно было собираться на обед к княгине Думской. Докки не хотела никуда идти, у нее не было ни сил, ни желания даже жить, не то что выходить из дома и отправляться на светский прием, где должен присутствовать Палевский, которого сейчас ей менее всего хотелось видеть. Но она не могла обидеть княгиню и должна была показать ему, что их ссора для нее ничего не значит.
С помощью Туси она облачилась в бальное платье (у Думской непременно бывали танцы) — бледно-лиловое, с низким вырезом, красиво облегающим грудь и подчеркивающим мягкую линию плеч. Цвет платья придавал лиловатый оттенок ее глазам, отчего они становились загадочными и глубокими. «Буду красивой и веселой», — думала Докки, разглядывая в зеркале свое бледное, изможденное лицо, на которое ей пришлось наложить немного румян, чтобы придать коже подобие свежести. Еще немного усилий: изящная прическа с локонами, заколотыми инкрустированными перламутром черепаховыми гребнями, и кружевной лентой под цвет наряда, аквамариновое колье на шее — и она стала выглядеть беззаботной светской дамой, отправляющейся за очередной порцией развлечений.
Внизу ее ждал Афанасьич. Встревоженно он посмотрел на нее, но Докки лишь покачала головой. Он понял, насупился и спросил:
— Подавать экипаж или еще рано?
Часы в холле показывали самое начало четвертого, на обеде ей следовало быть в четыре, а княгиня жила неподалеку — на Литейном проспекте.
— Рано еще, — Докки направилась было в библиотеку, но тут взгляд ее упал на ореховый столик, где на подносе лежало несколько записок. Она взяла их, и ее словно что-то ударило.
«Он все время спрашивал, почему я ему не писала, — неожиданно спохватилась она. — И упрекнул, что я не ответила… Не ответила… На что? На его чувства? Или…»
— Вызови мне Семена, — сказала она Афанасьичу и пошла в библиотеку, полная смутных подозрений, что Палевский не случайно говорил о письмах. Он не мог ожидать, что она первая напишет ему, и из его слов у нее теперь создавалось впечатление…
Дверь отворилась, и в библиотеке появился дворецкий. Почтительно поклонившись, он встал в ожидании приказаний.
— Семен, — Докки рукой пригласила его подойти поближе. — Семен, пока меня не было, ты все письма складывал на поднос?
— Как же барыня, все, — ответил он.
— Ничего не могло затеряться?
— Никак нет, — уверенно сказал Семен. — Как обычно: получал и клал на поднос. Невозможно было чему пропасть, ваша милость.
Докки задумалась.
— А ты помнишь, что за почта была?
— Записки разные, разноцветные, квадратиками сложенные, ну и продолговатые, — начал перечислять несколько обескураженный Семен. — Письма были — от поверенного вашего, от управляющего из Ненастного — еще когда вы в Вильне были, от книгопродавцев, из-за границы что-то было.
Докки кивала, вспоминая. От Букманна, от знакомых путешественников — из Англии, из Северной Америки… От господина Лукашева из Индии…
— А какие-нибудь… непривычные… попадались? — вопрос звучал странно, и вряд ли у дворецкого будет на него ответ, но она должна была точно выяснить.
Семен хмыкнул и почесал затылок.
— Была парочка пакетов необычных… с гербовыми печатями, — сказал он наконец. — Офицеры привозили. Мы со Фомой, сторожем, помню, еще обсуждали, что, видать, высокий чин письма шлет. Серьезные такие пакеты, армейские.
— Армейские?! — Докки до боли вцепилась в подлокотники кресла. — Но я их не видела!
— Как же такое может быть, барыня? — обиделся Семен. — Все лежало вместе. Может, пропустили?
— Нет, — она покачала головой, пытаясь понять, куда могли задеваться эти пакеты. — Не пропустила — их
