Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
— Вы не скажете такое о родной матери! Да вы опозорите себя! Вам никто не поверит!
— Поверят, и перед вами закроются двери всех домов Петербурга. Через поверенного все ростовщики и купцы в городе будут оповещены о том, что Мишель некредитоспособен. Сейчас ему дают деньги, думая, что я оплачу его векселя. Когда же выяснится, что баронесса Айслихт более не общается со своей семьей, никто никогда не даст ему взаймы. И еще… — Докки сделала паузу и выдала свое последнее, но очень весомое предостережение: —…я продам выкупленные мной закладные на Ларионовку.
По мере перечисления последствий ссоры с дочерью у Елены Ивановны вытягивалось лицо. Она явно испугалась, впервые по-настоящему испугалась, что все, что сейчас так методично излагала Докки, может быть осуществлено на самом деле. Но не в привычках матери было отступать. Она вскочила с кресла и язвительно выпалила:
— Вы не учли одного: что будет, ежели письма Палевского станут достоянием света? Представьте, все общество читает и обсуждает его послания к вам, да не просто, а потешаются над ним, над его чувствами… Он ведь решит, что это вы выставили их напоказ и унизили его. Он не только бросит вас, он отомстит — генерал относится к таким людям, с которыми опасно связываться. У него могущественные связи, и сам государь благоволит ему. Свое бесчестие он не простит вам никогда! И если генерал станет вашим врагом — вам не поздоровится! А я могу настроить его против вас…
Мать осеклась, вдруг осознав, что окончательно выдала себя.
— Итак, письма у вас, — Докки кивнула.
Именно этого признания она добивалась — и добилась.
— И вы, как я и предполагала, собирались ими воспользоваться…
— Они оказались у меня случайно, — попыталась оправдаться Елена Ивановна, чувствуя, что ее угрозы не оказали на дочь того действия, на какое она рассчитывала. Докки молчала, и мать ее, встревожившись еще сильнее, пробормотала:
— Там лежала какая-то газета, вам явно не нужная. Я взяла ее… почитать. И лишь дома обнаружила, что с ней прихватились и письма. Думала их вам вернуть, но как-то запамятовала, а теперь, когда вы угрожаете, они могут стать моей единственной защитой.
— Несите их сюда, немедленно! Иначе я не только сделаю все то, что обещала, но и расскажу Палевскому, как вы намеревались использовать его письма.
Елена Ивановна не на шутку растерялась, видя, что все ее планы рушатся на глазах, а дочь совсем не боится ее…
— Двадцать тысяч, — предложила она.
— Ни копейки, — Докки понимала: если не отступать, мать будет вынуждена отдать ей письма. Секунду поразмыслив, она направилась к дверям. — Честно говоря, эти письма мне не так уж и нужны, — уже стоя у порога, Докки оглянулась. — Генерал, конечно, удивился, что они пропали, а мне было достаточно сложить очевидное, чтобы догадаться, куда они могли подеваться. Если вы хотите их оставить у себя — оставляйте, но я сейчас же еду к поверенному, и с этой минуты будут прекращены выплаты вашего содержания. Конечно, мне придется рассказать Палевскому о ваших интригах. И тогда беречься придется уже вам. Как вы справедливо заметили, граф из тех могущественных людей, чей гнев может быть крайне опасен.
Докки повернулась и вышла в прихожую.
— Постойте! — крикнула ей мать. — Погодите, я сейчас… сейчас их принесу…
Через несколько минут она появилась, держа в руках два письма. Часть сургуча, которым они были запечатаны, оказалась теплой и отличалась цветом. Похоже, сломанные печати попытались подмазать и тем создать видимость их целостности.
— Могли не стараться, — Докки опустила письма в ридикюль. — Я знаю, что вы их прочитали.
— Но прежняя договоренность между нами остается? Я ведь вернула письма, — Елена Ивановна искательно заглянула в лицо дочери. Взгляд у нее был жалобный, лицо посерело и враз постарело. Она проиграла и знала, что теперь полностью зависит от милосердия дочери.
В Докки шевельнулась жалость, но тут в распахнутую дверь залы она увидела край ковра и кресло с изогнутыми ножками. И вспомнила, как несколько лет назад ее мать сидела в этом кресле, а Докки стояла перед ней на коленях, умоляя не выдавать ее замуж за Айслихта. Она рыдала, а Елена Ивановна, отхлестав ее по щекам, заявила, что не собирается терпеть истерики дочери, и велела слугам отвести Докки в комнату, где ее и продержали взаперти до дня свадьбы.
Докки нестерпимо захотелось сказать матери что-то злое, припомнить ту сцену, прочие страдания и унижения, доставшиеся на ее долю в этом доме. Но порыв улегся так же внезапно, как и появился.
— Бог с вами, — прошептала она и, не глядя на мать, пошла к входным дверям.
— Содержание будет выплачиваться, — сказала она на
