1812. Обрученные грозой

одна из дам.
— Да вы поэт, батенька, — пробасил пожилой господин в орденских лентах. — Верно, балуетесь стихами?
Палевский лишь вежливо улыбнулся уголками рта:
— К счастью, не балуюсь — нет на то ни времени, ни охоты. Сочинение стихов — забава юности. Лишь настоящие поэты — как наш господин Жуковский, лорд Байрон или прочие известные всем сочинители, — занимаются поэзией серьезно, в силу собственных предпочтений и дарованного им таланта.
Из залы, где намечались танцы, раздались звуки настраиваемого оркестра.
— Верно, уже можно начинать, — княгиня обернулась на дворецкого, тот поклонился, и она взглянула на Палевского.
— Уважьте меня проходом польского, Поль, — кокетливо сказала Думская. — В мои годы о таком кавалере можно только мечтать, да я уж не упущу случая, чтоб не выбрать себе вас в пару.
— С удовольствием, мадам, — он подставил ей свой локоть, за который она проворно ухватилась.
Палевский же на мгновение остановил задумчивый взгляд на стоявшей чуть поодаль баронессе и повел свою даму к дверям. За ними потянулись оживленно переговаривающиеся гости. Ламбург подошел к Докки и подал ей руку, на которую она была вынуждена опереться.
Она механически выполняла фигуры полонеза, пытаясь понять, для нее ли предназначались строки его четверостишия. «Или я вижу слишком много там, где ничего нет? Или таким образом он желает уязвить меня за отповедь, им полученную?» — думала она, не спуская глаз с первой пары, в которой Палевский шел с княгиней Думской. Он был бледен, выглядел нездорово, и Докки заметила, как свободным локтем он дотрагивался до раненого бока, будто хотел прижать больное место, но, спохватившись, отводил руку, и шаг его был не так тверд, как обычно.
Вольдемар что-то рассказывал, но она не слушала его, голова все тяжелела, и Докки желала одного — поскорее оставить этот дом, чтобы найти успокоительное уединение в стенах своей спальни.
Такая возможность ей представилась после окончания танца, — а он показался ей бесконечным, — когда танцующие смешались с толпой, стоящей у стен. Докки, с трудом отвязавшись от Ламбурга, нашла Ольгу и предупредила ее, что уезжает домой. Та тут же отправила лакея распорядиться насчет экипажа, Докки двинулась следом и уже на выходе из залы увидела Палевского, стоявшего с Сербиными. Он протягивал руку ангелоподобной Надин, приглашая ее на вальс, звуки которого как раз полились с хоров.

У нее не было сил даже плакать. Опустошенная бурными событиями этого долгого дня, Докки сменила бальное платье на удобное и теплое домашнее и уселась в спальне, подле печки. Она вытащила из ридикюля письма Палевского, бросила их на столик, потом аккуратно переложила и взялась за новый роман, приобретенный на днях. Но строчки сливались в бессмысленный набор букв, а глаза ее и мысли притягивали два сложенных листа бумаги, сиротливо лежащих рядом с зажженным подсвечником. Наконец она не выдержала, отложила бесполезную книгу, положила письма на колени и развернула первое, с нетерпеливой жадностью перечитывая уже знакомые фразы.

«5 июля 1812 г.
Свет мой, Дотти! — писал Палевский . — Командующий был столь жесток, что вызвал меня в тот день к себе, и не было у меня возможности ни попрощаться с Вами как следует, ни попросить разрешения Вам писать. Все же решаюсь отправить Вам сию записку, надеясь, что Вы простите мне подобную вольность — ведь у меня нет иного способа молвить Вам хоть слово.
После нашей неожиданной, но для меня весьма желанной встречи не могу не вспоминать о ней, как и не думать о Вас. У меня немерено военных забот, которые в нынешней ситуации только и должны занимать мои мысли, а я в своих думах все время сбиваюсь на Вас. То беспокоюсь, как Вы доедете до Петербурга, то волнуюсь, не забудете ли меня за время разлуки, то переживаю, остались ли Вы довольны нашей встречей, которая принесла столько непредвиденных, но замечательных и весьма приятных моментов.
Лагерь у Дриссы мы оставили, поскольку все наконец убедились, что он негоден. Армия отходит на Полоцк, я же все иду в арриергарде, порядочно отставая от основных сил и играя с противником в переглядки. Он не приближается, сторонится, предпочитает наблюдать издали за нами, а мы его караулим и чуть что наносим удары. Стычки мелкие, но урон наносим, однако ж, изрядный. Потери у них немалые, это только и радует.
Уж никто не надеется, что в ближайшее время сюда прорвется Багратион со своим войском. Французы идут за ним плотно, он петляет, как заяц, но оторваться от них не может, а они теснят его к югу, дабы не дать нашим армиям соединиться. Потому уже не Багратион, как планировалось, а мы двинулись на встречу с ним, хотя когда она состоится — только Бог ведает.
Скучаю по Вам бесконечно и крайне жалею, что не успел попросить Вас поцеловать моих лошадей, коих я мог бы украдкой (чтоб никто не подумал, что командир корпуса сошел с ума) целовать в то место, до которого дотрагивались Ваши губы. Ежели в душе Вашей есть хоть малейшая ко мне привязанность, Вы пришлете мне в ответ хотя бы несколько строк…
Ваш Павел П.»