Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
состоянии…
— Много вы в этом понимаете, барыня, — Афанасьич открыл бутыль, понюхал, крякнул и отлил темной жидкости в чашку. — Самое милое дело — оп, оп, холодненькую, — и враз полегчает. Нету лучшего средства от болезни.
— Думаешь? — Докки с сомнением взяла чашку в руки и фыркнула, почувствовав крепкий и горький запах водки, настоянной на каких-то растениях.
— Вот сами увидите, — Афанасьич взял кружку с заваркой и пошел из кухни. За ним засеменила Докки с настойкой в руках.
— И, барыня, вы это… того, — понизил голос слуга, пока они шли к лестнице, — орла своего собой пока не искушайте. Хоть и болен, но мужик он крепкий, молодой, может не устоять, — а ему силы для выздоровления беречь нужно…
Докки густо покраснела, надеясь, что в полутьме он не заметит ее смущения.
— Не беспокойся, — пробормотала она и ускорила шаг, стремясь быстрее дойти до спальни. Семен раскладывал на столике рядом с кроватью откуда-то взявшиеся бинты, а Палевский, раздетый и до пояса прикрытый одеялом, лежал в постели. Он был в сознании, но по-прежнему очень бледен. Докки ахнула, увидев его обнаженную грудь, почти всю обмотанную бинтами, метнулась было к нему, но Афанасьич ловко поймал ее, забрал из задрожавших рук чашку с настойкой и непочтительно выставил из спальни, заявив, что сейчас он будет менять генералу повязки и что это зрелище не для глаз нервных и бестолково причитающих женщин.
Она просидела внизу почти полчаса, когда появился Афанасьич.
— Ну, все, — сказал он. — Привели орла вашего в порядок. Заснул он.
— Что с ранами? — взволнованно приподнялась Докки.
— На груди заживает уже, а вот бок гноится малость. Эти лекари-коновалы разве могут что хорошо сделать? — нахмурился Афанасьич, с большим предубеждением относившийся к врачам. — Только кровь зазря пускать мастера — все руки ему исполосовали. А чего, спрашивается, последнюю выпускать, когда он и так небось кровищи вдоволь потерял? Я рану-то ему почистил да примочку приложил, чтоб всю гадость из нее вытянуть. Завтра еще припарочку сделаем и мазью смажем. Но он молодец — одним словом, орел, — не пикнул, пока я с ним возился… — тут Афанасьич прищурился и с подозрением посмотрел на Докки:
— А вы так и не распорядились комнату для него приготовить? Аль для себя?
— Нет, — сказала Докки и, захватив с собой письма Палевского, которые она во время недавней суматохи бросила на столик и только что перечитывала, встала и направилась к дверям, чувствуя на себе неодобрительный взгляд Афанасьича.
— Ну, тогда спокойной ночи, — пробормотал он.
— Спокойной ночи — и, — она оглянулась в дверях, — спасибо тебе за него.
— С Божьей помощью поставим вашего орла на ноги, — услышала она вслед и устремилась в свою спальню.
На прикроватном столике горела одинокая свеча, отбрасывая мерцающие блики на спящего в ее кружевной, в оборках постели большого и сильного мужчину.
«Какое счастье, — думала Докки, стоя у кровати и жадно впиваясь глазами в лицо Палевского, в контур его тела под одеялом. — Какое счастье…»
Она положила письма в свою шкатулку с драгоценностями, быстро переоделась в ночную кофту, задула свечу и юркнула под свободный край одеяла на другой половине постели. Но вскоре, немного поворочавшись, она придвинулась к Палевскому, свернулась клубочком подле его здорового бока и прижалась щекой к его гладкому горячему плечу. И уже в полудреме она услышала, как он зашевелился во сне, потянул к себе ее руку и ласково прижал большой тяжелой ладонью.
Докки спала чутко, часто просыпаясь и прислушиваясь к его дыханию. Под утро она почувствовала, что он не спит, открыла глаза и встретила его взгляд — острый и лучистый.
— Доброе утро, madame la baronne, — сказал он. По его губам пробежала легкая улыбка. — Как спалось?
Она смутилась. Вчера было так естественно уложить его в свою постель и самой лечь рядом — ведь он плохо себя чувствовал, и ей хотелось быть с ним. Но сейчас, при тусклом пасмурном свете раннего утра, пробивающемся из-за неплотно задернутых занавесей на окнах, ей стало крайне неловко.
— Благодарю, — пробормотала она и попыталась отодвинуться, но он не пустил ее, ухватив за талию рукой и притягивая к себе.
— Не уходите, Дотти, — сказал он. — Я ждал, когда вы проснетесь…
Он зашептал ей какие-то невозможно ласковые слова, покрывая поцелуями ее шею, волосы, лицо, губы, жарко уверяя, как отчаянно, как безумно ее хочет, и Докки было совершенно невозможно устоять перед его страстным напором.
— У вас же рана, — слабо протестовала она. — Вчера вам было так плохо…
— Сейчас мне несравнимо лучше, — уверял он. — Я хорошо отдохнул.
— Но вам будет больно.
