Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
Докки встрепенулась, но Семен неуверенным голосом сказал:
— Ваша матушка и брат. Вы приказывали не принимать, но они настаивают и не уходят. Что делать? Не пускать?
Докки закатила глаза. Следовало ожидать, что у вчерашней сцены будет продолжение, и мать, конечно, так просто не сдаст свои позиции и непременно расскажет Мишелю о визите дочери. Теперь они явились сюда вдвоем, чтобы продолжить вечные тяжбы из-за денег. Ей не хотелось разговаривать с ними, но лучше было пережить эту встречу сейчас, чем оттягивать неизбежное.
— Проведи их сюда, — обреченно сказала она, собираясь с силами перед неприятной беседой.
Стукнула дверь, и в библиотеку вошли мать с братом. Мишель, не здороваясь, окинул сестру негодующим взглядом и сообщил:
— Матушка рассказала мне о вашей беседе, и я пришел в ужас, что ты позволила себе столь непочтительно с ней обращаться.
Докки пожала плечами и пригласила их садиться. Но родственники остались стоять, воодушевленные собственным боевым настроем.
— Ваш отец слег с сердечным приступом, — вступила в разговор Елена Ивановна, — после той сцены, которую вы устроили в нашем доме из-за каких-то писем.
— И весьма непристойных, насколько я могу судить, — добавил Мишель.
Докки призвала на помощь всю свою выдержку.
— Чему обязана? — спросила она. — Ежели вам нечего мне сказать, кроме упреков, предупреждаю: я не намерена их выслушивать…
— Нет, ты выслушаешь! — воскликнул Мишель. — Из-за писем, случайно попавших к матушке, ты раздула целый скандал, хотя порядочная женщина постеснялась бы вступать в переписку с любовником.
— И им обзаводиться, — добавила Елена Ивановна.
— Да кому она нужна?! — Мишель с презрением окинул взглядом сестру. — Для развлечения на разок-другой.
— Уходите из моего дома! — Докки встала и потянулась к звонку, чтобы позвать слуг.
— Погоди, погоди! — Мишель перехватил ее руку. — Ты посмела угрожать, что лишишь нас денег и ославишь перед обществом, и как дубиной грозила гневом всесильного Палевского…
— Который, кстати, вас уже бросил, — вновь вмешалась Елена Ивановна. — Да, да, мы знаем, что вчера на обеде у Думской генерал на вас и не посмотрел и ухаживал совсем за другими женщинами.
Осведомленности матери не следовало удивляться: Мари, конечно, с удовольствием поделилась своими наблюдениями с той же Алексой или Жадовой. Теперь этот поспешный визит к ней родственников стал понятен: они решили, что у Докки отныне нет защиты в лице графа.
— Палевский будет крайне недоволен, если в обществе пойдут разговоры о его письмах к тебе, — продолжил Мишель, все держа Докки за руку. — Маман, к счастью, догадалась снять с них копии. Представь, что все начнут цитировать его письма: все эти намеки на непредвиденные, но приятные моменты ваших встреч, обращения к ненаглядной Дотти и прочую чепуху. Твой бывший любовник станет посмешищем всего Петербурга, и он тебе никогда этого не простит и отомстит, как любой мужчина, чьи чувства стали достоянием сплетен.
Докки молча смотрела на него, уже не пытаясь вырвать руку, которую брат сжимал так, что ей стало больно. Она знала, что Мишель бесчувственный и эгоистичный человек, но обычно он не вмешивался в интриги матери, предоставляя той выполнять всю грязную работу.
— Ты угрожала маман, — тем временем говорил с усмешкой Мишель, — но не подумала о том, что и мы можем угрожать тебе. Или мы сейчас решим наши проблемы полюбовно, или сегодня же содержание писем станет известно обществу.
Он посмотрел на Елену Ивановну, и та достала из ридикюля сложенный лист бумаги.
— Подписывай! — Мишель подтащил Докки к бюро, на котором мать поспешно расставляла письменные принадлежности.
— Что это? — спросила Докки, глядя на бумагу.
— Твои обязательства по отношению к семье, — брат взял перо и вложил его в руку сестры.
Докки пробежала глазами по документу. Она должна была поставить подпись под договором, по которому обязывалась оплатить все долги Мишеля, выплатить двести тысяч рублей единовременно, переписать на него четыре доходных дома в Петербурге, Залужное и бо́льшую часть Ненастного, включая конный заводик, виноградники, оранжереи, лучшие пахотные земли с большими деревнями, а также передать закладные на Ларионовку. По этой бумаге им переходило почти все состояние баронессы.
— Удивлена, что вы великодушно оставляете мне дом в Ненастном и этот особняк, — сказала она, пока мать придвигала к ней чернильный прибор.
— Только потому, что в обществе будет сложно объяснить, почему вдруг ты лишилась своего имущества, — пояснил ей Мишель. — Подписывай!
Докки резко нажала пером на поверхность
