Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
Докки заколебалась. Ей так и так придется рассказать ему о пропавших письмах, хотя было крайне неловко и стыдно признаваться в интригах собственных родственников, да и ему будет неприятно узнать, что его письма читали и обсуждали посторонние люди.
Мать с братом беспокойно переглянулись.
— Уверяю вас, ваше высокопревосходительство, вам показалось, — Мишель зло посмотрел на сестру, взглядом приказывая ей молчать. — Какие могут быть угрозы между близкими и любящими родственниками? И позвольте представиться: Михаил Ларионов, старший брат баронессы, а это, — он повернулся к матери, — наша маман, Елена Ивановна Ларионова. Мы счастливы познакомиться со столь выдающимся и прославленным генералом и…
— Впрочем, неважно, что у кого припасено против вас, — тем временем продолжал Палевский, будто не замечая Мишеля. — Уверен, вы не запятнаны никаким проступком, цена за сокрытие которого составляет целое состояние. Но даже если это было бы и так, — голос его зазвучал угрожающе, — у вас есть друзья, готовые — и способные — не только защитить вас от нападок, но и оградить от любых проявлений давления, угроз и шантажа. Вы можете быть покойны: ваши недоброжелатели весьма пожалеют о своих действиях, направленных против вас.
Его зловещее обещание произвело чрезвычайное впечатление на всех слушателей. Докки, за которую впервые в жизни кто-то заступился, переполнило чувство невероятной благодарности и восхищения своим возлюбленным. Мать с братом остолбенели от неприкрытого предостережения Палевского, чье положение и влияние в свете и при дворе были слишком весомы, чтобы не заставить задуматься о возможных последствиях его неудовольствия.
— Вы неверно поняли, в-ваше высокопревосходительство, — неуверенным голосом пролепетала Елена Ивановна. — Все по-родственному… Баронесса сама вызвалась…
— На улице чудесная погода, — взгляд Палевского, устремленный на Докки, смягчился. — Пасмурно, но дождя нет и довольно тепло. Не желаете ли прогуляться по саду? — он посмотрел на видневшийся за окнами сад особняка. — На клумбах у вас цветут великолепные хризантемы — должен признаться, очень люблю эти осенние цветы.
Докки скользнула взглядом по притихшим родственникам и направилась к звонку.
— С удовольствием, — сказала она Палевскому.
Мишель от досады стиснул зубы, а Елена Ивановна вдруг с отчаянием воскликнула:
— Ваше превосходительство! Не могу молчать! Она вас обманывает!
Докки вздрогнула, заметив, как на виске Палевского, по-прежнему нарочито пренебрегающего ее родственниками, запульсировала жилка.
— Все лето она встречалась с бароном Швайгеном! — быстро выкрикнула мать. — И всем рассказывала, как смогла увлечь вас! Да, да, она похвалялась связью с вами и зачитывала нам ваши письма: мол, посмотрите, генерал от меня совсем потерял голову. Я могу привести строки из ваших к ней писем. Вы называли ее Дотти, умоляли ее писать вам хотя бы о погоде в Петербурге, просили не кружить голову барону и грозились отправить его на гауптвахту…
Палевский сузившимися глазами посмотрел на оцепеневшую Докки, а Елена Ивановна, ободренная его молчанием, продолжила:
— Откуда мне об этом знать, ежели не она сама давала всем читать ваши письма? Вы поверили ей, а она обманывала вас. Всегда была такой — с детства. Вечно врала, юлила, хитрила… Представлялась невинной и обиженной простушкой, жаловалась на родителей, которые все, все для нее делали. А сама как была неблагодарной, дурной, дрянной девчонкой, так ею и осталась. Ее муж — барон Айслихт — так ее любил, так холил и лелеял, она же измывалась над ним, тратила его состояние, отказывалась от выполнения супружеских обязанностей, изменяла ему. А после его гибели и вовсе пустилась во все тяжкие…
— Выкупила закладные на наше родовое имение, и чуть что не по ней — грозится лишить нас поместья, — зачем-то добавил осмелевший Мишель. — Готова пустить нас по миру из-за своей жадности, хотя обещала выделить приданое моей дочери и помогать нам.
Докки подошла к звонку и дернула за шнур.
— Мои родственники уходят, — сказала она мгновенно появившемуся дворецкому. — Проводите их до дверей. А генерал… — она запнулась, наткнувшись на бешено блестящий взгляд Палевского.
— Генерал остается, — он по-прежнему не сводил с нее глаз.
Мать еще что-то пыталась сказать, но Семен и подоспевший ему на помощь Афанасьич потеснили ее с Мишелем к выходу и вскоре выпроводили из библиотеки. Едва дверь за ними закрылась, Палевский притянул Докки к себе. Она попыталась вырваться из его рук, но он прижал ее к своему здоровому боку и заключил в объятия.
— Вы вся дрожите, — глухо сказал он, касаясь
