Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
губами ее кружевного чепчика.
Ее действительно колотила дрожь, и казалось, она никогда не придет в себя после ужасных, несправедливых и жестоких слов матери и брата и той клеветы, которую они вылили на нее из желания отомстить. Она не понимала, почему он не ушел, почему остался и теперь успокаивает — ведь она видела его негодование, когда мать заговорила о письмах и процитировала их. Докки не хотелось оправдываться, вообще не хотелось ничего говорить, хотя Палевский же наверняка ждал от нее объяснений и имел полное право их получить.
— После нашей встречи на Двине, — наконец сказала она, — я не поехала в Петербург.
Он молча ждал продолжения. Ей трудно было покинуть его объятия, но она отстранилась от него, и он отпустил ее. Докки отошла на несколько шагов и продолжила:
— Я остановилась в своем имении под Новгородом и пробыла в нем почти до конца июля. Потом поехала в Петербург. Среди накопленной за время моего отсутствия почты не было писем от вас… Словом, я не подозревала… — она прерывисто вздохнула. — Моя мать, она заезжала в это время ко мне домой — она всегда так делала, чтобы проследить за слугами и порядком, хотя я никогда не просила ее об этом. Когда вчера вы так настойчиво говорили о письмах и поинтересовались, почему я вам не ответила, я сначала не могла понять… Но потом, после вашего ухода, расспросила дворецкого, и он сказал мне, что в июле офицеры привозили пакеты из армии. Два письма, и они лежали среди прочих на столике в прихожей. По дороге к княгине Думской я заехала к матери, и она… Письма оказались у нее. К сожалению, она прочитала их, и брат, видимо, тоже. Теперь они могут рассказать о них другим. Мне очень жаль…
Палевский подошел к бюро, на котором все еще лежал тот злополучный договор, составленный ее родственниками. Он взял его и спросил:
— Они намеревались получить вашу подпись под этим документом в обмен на свое молчание?
— Да, — настороженно ответила Докки.
— Многовато за мои письма, — невесело усмехнулся Палевский. — И как вы собирались поступить?
Она вздернула голову:
— Я отказалась подписывать эту бумагу.
— И правильно, — Палевский скомкал лист и бросил на стол. — Разговоры в гостиных не стоят состояния.
— Разговоры не стоят, но ваши письма…
— Не трудитесь объяснять. Ваши родственники не осмелятся упоминать о них в свете, иначе с вашей репутацией пострадает и их, не говоря уже о других последствиях… Я всегда отвечаю на вызов.
Он повернулся к ней и впился в нее взглядом.
— Получи вы вовремя мои письма, вы бы ответили на них?
— О, да, — волнуясь, с жаром сказала Докки. — Я непременно ответила бы на них… Все эти месяцы я ждала, надеялась, но…
— А я наговорил вам столько обидного, — он не сводил с нее глаз. — Вы простите меня? Я злился из-за вашего молчания, надумал бог знает что, а вы… Вы сердились на меня.
Докки только кивнула, невольно вспомнив, как он рассуждал об условиях их связи, а потом бросил это ужасное: «Или вы предполагали, что прежде я женюсь на вас?»
«Что значит: простить или не простить? — подумала она. — Его слова были оскорбительными для меня. Как я могу простить его за них? Он был обижен и хотел сделать мне больно, расчетливо больно, и ему это сполна удалось. Но я могу простить ему этот выпад, высказанный в ответ на мои слова, которые опять же были вызваны обидой на его обиду. Знаю одно: он никогда мне ничего не обещал, я не могла ни на что рассчитывать, и с моей стороны было бы глупо сердиться на него за это…»
Боясь, что он вновь заговорит об условиях их связи, она поспешно сказала:
— Вы вольны думать обо мне дурно со слов моих родственников…
— Я думаю дурно о них, но не о вас, — возразил Палевский. — Одна эта сцена с документом, которой я стал невольным свидетелем, многое сделала очевидным. Для меня довольно того, что я знаю о вас по собственным наблюдениям.
— Но позвольте мне объяснить…
— Зачем? К сожалению, мы мало времени провели вместе, чтобы я располагал более полными сведениями о нюансах вашего характера, привычках или устремлениях. Но я знаю и вижу достаточно, чтобы не верить тем нелестным отзывам о вас, которые посмели высказать ваши мать с братом. Что касается покойного барона фон Айслихта… Я как-то упоминал, что был знаком с ним…
Докки замерла.
— …О мертвых не принято говорить плохо, но, насколько я мог судить, он был крайне неприятным и непорядочным человеком. Ваша мать несколько переборщила, рассказывая о том, как он любил вас, холил и лелеял. Барону были неизвестны эти понятия — весьма холодный, практичный и расчетливый тип. И я сейчас слышал, как ваш любящий брат упомянул о своей сделке с Айслихтом, по которой вас отдали ему в жены. Бог с ними! Жаль тратить
