Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
говорить. Она еле дышала, уцепившись за него. Чудом она услышала нарочито шумные шаги Афанасьича в коридоре, отпрянула от Палевского, поправляя платье и приглаживая волосы. Он было насупился, но тут же довольно ухмыльнулся, глядя на ее взволнованный и взъерошенный вид.
— Я… э… — она оглянулась на слугу, который в этот момент вошел в комнату с подносом, на котором стоял фарфоровый чайный прибор.
— Вот, барыня, чайку вам заварил, — сообщил он.
— А мы еще по холодненькой! — одобрительно кивнул ему Палевский и усадил растерявшуюся Докки за стол, не преминув ласково сжать ее талию. — Madame la baronne, почтем за честь, ежели вы присоединитесь к нашей скромной компании.
— Не собираюсь присоединяться, — упрямо возразила она, глядя, как Афанасьич наливает ей вечерний чай с травами, который он заваривал для нее «для укрепления организму и здорового сна».
Палевский тем временем наполнил рюмки себе и Афанасьичу, и Докки не могла не заметить, что генерал, граф, не только не брезговал пить со слугой, недавним крепостным, но и не считал для себя зазорным позаботиться о его рюмке.
Афанасьич же, ничуть не смущенный поступком Палевского, будто все так и должно было быть, поднял свою рюмку и провозгласил тост:
— За нашу баронессу — чтоб с ней и здоровье, и счастье всегда пребывало!
— Buvons а madame la baronne!
За ваше здоровье! — подхватил Палевский, глядя на нее блестящими глазами, и добавил, даже не сочтя нужным понизить голос:
— …qui renforce et la mienne. Et je vous le prouverai un peu plus tard…
Докки густо покраснела. Палевский же с Афанасьичем лихо чокнулись, хором провозгласили «оп-оп», стоя выпили до дна, с кряхтением закусили и сели, развалившись друг против друга.
— Хорошо идет! — одобрительно сказал Афанасьич.
— Хорошо! — согласился генерал и подмигнул Докки.
— Так вот я и говорю, — Афанасьич продолжил разговор, который они вели до ее прихода. — Я и говорю ему: ты, Захарыч, побойся Бога-то! Таких щук — чтоб более трех аршин — сроду быть не может. Это уж не щука, а кит какой. Захарыч уперся, как осел: нет, говорит, зимой вытянул такую. И тащит меня в сарай — хребет ее показывать. Я, говорит, специально сохранил, чтобы таким невежам, как ты, Афанасьич, показывать. Ну, пошли мы, гляжу, и впрямь: здоровенный хребет, но поменьше трех аршин будет. А Захарыч говорит: ссохся. Где ж видано, чтоб хребет усыхал?
Он с хрустом откусил кусок огурца.
— Как-то приятель мой при мне вытянул здоровенную щуку, — сказал Палевский и подцепил вилкой соленые рыжики. — Измерили: два аршина и три четверти.
— А где выловил? В озере аль в речке?
— В речке, — сказал Палевский и засмеялся, хлопнув себя по коленям:
— На лягушку.
— Это как? — заинтересованно спросил Афанасьич.
— Живца не оказалось, так лягушек наловили — и на крючок.
— Слыхал я, что можно так ловить, но сам не пробовал, — слуга подлил себе водки, а генералу — настойки.
— Ну, за удачный клев! — провозгласил он.
— И за больших щук! — поддержал его Палевский, поднимая рюмку.
Докки пила чай и с интересом прислушивалась к их разговору. Она не раз видела Афанасьича, ловящего рыбу, но представить Палевского, часами терпеливо сидящим с удочкой, было весьма трудно. Тем не менее он оказался заядлым рыболовом.
Наслушавшись вдоволь рассказов о пойманных и упущенных рыбах, под которые так славно пилась «холодненькая», Докки отправилась спать, пожелав веселой компании спокойной ночи.
Готовясь ко сну, она гадала, будет ли Палевский в состоянии прийти к ней в спальню или в подпитии уляжется в гостевой комнате. Она сердилась, что он предпочитает пить с Афанасьичем, а не быть с ней в то ненадолго отпущенное им время.
«Вот, пожалуйста, сидит там и рассуждает о каких-то щуках, — Докки отпустила горничную и легла в постель. — А я опять жду его, хотя он, верно, ужасно пьян…»
Она была бы рада видеть его и пьяным, хотя следовало бы выставить его за порог, если он осмелится… В этот момент снаружи коротко стукнули, дверь распахнулась и на пороге появился пошатывающийся силуэт Палевского, освещаемый свечой, которую он держал в руке.
— Дотти, Авдотьюшка! — нараспев воскликнул он и, осторожно ступая, двинулся через комнату по направлению к ней. Затаив дыхание, Докки смотрела, как он поставил свечу на прикроватный столик, быстро сбросил с себя одежду, лег рядом и… в следующее мгновение склонился над ней.
— Моя Дотти, — шепнул он.
Докки даже не успела опомниться, как его руки обняли и привлекли ее к себе, а губы жадно прильнули
