Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
заявляя, что я сплошь состою из айсбергов и торосов.
— Мне хотелось увидеть огонь в ваших спокойных глазах. И я его увидел, и тогда окончательно погиб.
— И поэтому вы говорили мне колкости?
— Но вам это нравилось, признайтесь.
— Нравилось, — согласилась Докки, — и ужасно раздражало. Вы будто хотели вывести меня из себя.
— Очень хотел, — Палевский перевернулся на бок, чуть слышно охнул, устраиваясь поудобнее и притягивая ее к себе.
— Ваша рана! — встревожилась Докки.
— Почти зажила, — сказал он. — Афанасьич постарался на славу.
Он стал покрывать ее лицо поцелуями, настойчиво ища ее губы, которые она охотно ему подставила.
— Мне так хотелось, чтобы исчез неприступный вид, который вы на себя весьма успешно напускали, и порой мне это удавалось, — Палевский облокотился, приподнимаясь и вглядываясь в ее глаза. — Я упустил вас в Вильне, но поймал у Двины, а усердный подручный государя, что уничтожил переправу, сам того не ведая, помог нам увидеться вновь.
— А… вы знали, что мост сожжен? — задала Докки вопрос, поиски ответа на который некогда изрядно ее помучили.
Палевский хмыкнул, перебирая пряди ее волос:
— Нет, не знал — эта переправа лежала в стороне от пути следования войск. Хотя должен признаться, что намеренно скрыл от вас наличие еще одного моста неподалеку от места нашей встречи, по которому поезд с ранеными был переправлен на другую сторону реки. Но я не мог расстаться с вами так скоро.
— Я была рада провести с вами эти часы, — прошептала она. — И тому, что все так сложилось. Но… но ведь не выйди я ночью на балкон…
— Но вы вышли…
— Это получилось случайно. Мне приснился сон, будто меня окружают французы, а вы ранены, — она вздрогнула, вспомнив, как проснулась от страха.
— А я мысленно молил вас услышать меня… Так и произошло.
— Я думала, вы уйдете, когда… Когда я не смогла доставить вам удовольствие, — ей было неловко вспоминать тот случай, но ей нестерпимо хотелось узнать, почему он тогда остался и утешал ее.
— Господи, как я мог уйти от вас?! — удивился Палевский. — Мне нужно было не просто удовольствие — мне нужны были вы. Я догадывался, что замужество ваше было несчастливым, хотя не мог и представить, что настолько. И тем скорее мне хотелось вас утешить и показать, что близость мужчины и женщины может быть прекрасна.
— Значит, вы не поверили тем сплетням? — Докки мысленно перенеслась к сцене на террасе дома польского князя, когда они с Палевским оказались свидетелями разговора Жадовой и Байковой.
— Нет, — он покачал головой.
— Но вы решили познакомиться со мной именно после того, как услышали эти сплетни, — заметила Докки.
— Я хотел познакомиться с дамой, увиденной мною на виленской площади. Признаюсь, вы заинтриговали меня — никогда еще ни одна женщина не смотрела на меня с таким неудовольствием.
— Конечно, вы привыкли, что все от вас в восторге, — хмыкнула Докки.
Палевский рассмеялся и сжал ее в объятиях.
— То, что эта сердитая дама оказалась баронессой Айслихт, стало для меня неожиданностью. Но это было уже неважно.
— А почему вы — после… после нашей размолвки — приехали ко мне? — Она все же решилась расспросить его о том неожиданном появлении после ссоры.
— Вы ничего не ели.
— То есть?!
— За обедом вы ничего не ели, — пояснил он. — И еще… У вас был такой растерянный вид, когда я говорил о письмах, будто вы не понимали… Словом, я решил еще раз все прояснить.
«И еще узнал от Ольги, что напрасно ревновал меня к Швайгену…» — подумала Докки.
— Когда же я приехал и увидел их в ваших руках, — продолжал Палевский.
— …то предложили мне их выбросить, — напомнила она.
— Да. Увидев свои письма, я решил, что совершил ошибку, явившись к вам, но вы так смотрели на меня, что невозможно было ошибиться в вашем ко мне отношении. И я был бы болваном, если бы ушел из-за этих злосчастных писем.
— Они не злосчастные! — воскликнула Докки.
— Но причинили нам достаточно невзгод. Впрочем, все равно я не мог удержаться, чтобы не прижать вас к сердцу. А потом… Вы знаете, что случилось потом.
— Я тогда ужасно перепугалась! И так обрадовалась, когда Афанасьич сказал, что хотя рана еще плоха, но не опасна.
— Обрадовались, когда я чуть не рухнул в обморок?! — делано ужаснулся он.
— Обрадовалась, что из-за этого вам пришлось остаться у меня.
— И оказаться полностью в ваших руках, — Палевский поцеловал ее пальцы и вновь обнял. — Впрочем, я ничуть тому не возражаю. Кстати, хотел спросить у вас… Я позволил себе некоторую вольность…
— И не одну, — хмыкнула Докки. Его рука как раз в этот момент позволила себе весьма
