Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
свяжет его обязательствами с той, что и так принадлежит ему душой и телом.
Вернувшись с прогулки, Докки заметалась по дому, не зная, что ей делать. Она все не решалась сообщить ему о своей беременности, боясь, что он разозлится на нее, заподозрив ловушку. Он же, судя по всему, рассчитывал, что она будет ждать его возвращения в Петербург после войны, а ей нужно было или уезжать — и тем прерывать их связь, или оставаться, что было возможно только в качестве его жены.
Ей казалось, она сойдет с ума от этих мучительных мыслей, и в последующие дни то приказывала паковать вещи для отъезда — часть их в закрытых сундуках и ящиках стояла в подвале, — то останавливала сборы, намереваясь при первом же удобном случае признаться в своем деликатном положении. Но никак не могла улучить момент для серьезного разговора с Палевским, все откладывая и откладывая его на какое-то более подходящее время. Он же ничего не говорил о своих намерениях, разве что порой она ловила на себе его задумчиво-пытливый взгляд и надеялась, что он все же размышляет о будущем их отношений, сейчас неопределенных.
Они проводили вместе много времени, будто хотели впрок насытиться друг другом, а предстоящая разлука неумолимо приближалась, с каждым днем ввергая Докки во все более паническое состояние.
Накануне отъезда Палевских за город у графини Мусиной состоялся бал по подписке с благотворительным базаром, средства от которого должны были пойти на нужды армии. Докки не хотелось на него ехать, но она давно обещалась, да и принимала непосредственное участие в его организации. Палевский со своей семьей также собирался там быть, что только и примирило Докки с необходимостью выхода в свет.
«Чем сидеть здесь в одиночестве, изнывая от ревности и тоски, уж лучше поехать на бал, — думала она, застегивая на себе цепочку с сапфировым кулоном, идеально подходившим к ее синему длинному вечернему платью. — И наслаждаться взглядами и затаенными улыбками Палевского, ко мне порой обращенными…»
Она взглянула на себя в зеркало, поразившись, как всего за несколько дней изменилась ее внешность. Вместо бледной и усталой женщины с печальным выражением лица, на нее блестящими глазами смотрела помолодевшая хорошенькая дама с нежным румянцем на щеках, губы которой так и норовили сложиться в счастливую улыбку, несмотря на сложность и неясность ее положения.
Бросив последний взгляд на свое отражение и поправив приколотую к волосам ленту, Докки сошла вниз, где у лестницы наткнулась на Палевского, в эту минуту вошедшего в дом.
— Только от сенатора, — пояснил он, оглядывая ее таким взглядом, что она немедленно зарделась. — По дороге домой решил заехать, поскольку не видел вас уже несколько часов. Но почему на вас длинное платье? Вы разве не собираетесь танцевать?
— Нет, — покачала головой Докки.
— Что вдруг? — он поднял бровь и с беспокойством произнес: — Вы нездоровы?
— Здорова.
— А, не хотите танцевать с господином Ламбургом? — насмешливо спросил Палевский.
— И это тоже, — кивнула она. — Вы все равно не танцуете, а мне…
— С чего вы взяли, что я не танцую? — удивился он.
— Но ваши раны…
— Они уже зажили.
— Не совсем, — от Афанасьича Докки знала, что рана на боку только-только стала затягиваться.
— Но я могу и хочу танцевать с вами — вы ведь не откажете мне в этом?
— Как вы можете танцевать, когда ваш бок еще болит?
Он ухмыльнулся, и Докки поспешно добавила:
— К тому же вы сказали моей кузине, что здоровье не позволяет вам…
— Не позволяет танцевать с ее дочерью, — Палевский пожал плечами. — На вас силы у меня всегда найдутся. Так что, моя любезная Дотти, подите, переоденьтесь. И никому не отдавайте польский, вальс и контрданс.
Он поцеловал ее и подтолкнул к лестнице, шепнув:
— И не опаздывай.
В ней так сладко отозвалось его «ты», а предстоящие с ним танцы переполнили ее таким пьянящим чувством легкости и радости, что она невероятно быстро обрядилась в весьма легкомысленное платье из голубовато-зеленого газа — с низким декольте и воздушной юбкой, ощущая себя удивительно молодой и беззаботной.
Когда она с Ольгой и Думской, заехавшими за ней по дороге, вступила в огромную, сияющую золотом и зеркалами бальную залу, десятки голов впились глазами в Ледяную Баронессу, десятки голосов загудели, обсуждая ее появление. Докки в который раз подумала, каково ей будет танцевать на глазах у всех с Палевским.
«Все равно, — подумала она, гордо поднимая голову, — пусть сплетничают и завидуют: ведь самый красивый и достойный мужчина принадлежит мне — хотя бы на этот вечер…»
— Как взбаламутились, — хихикнула Думская и похлопала ее по руке. — Помню,
