Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
соленых рыжиков с прошлого урожая, моченые яблоки, вишневую наливку — «сама делала, душечка!» — да только что выловленных из прудов живых карпов, толкающихся в деревянном ведерке.
В почтовый день в поместье пришло два письма: одно — от Ольги, другое — от Катрин. Докки долго вертела в руках письмо из Литвы. Она не давала Кедриной своего адреса — они никогда ранее не переписывались, да и сблизились относительно недавно: сначала зимой в Петербурге, а теперь — в Вильне.
«Верно, взяла адрес у моих родственниц, — Докки было мучительно не только смотреть на письмо, но и держать его в руках. — Почему Катрин решила написать мне? Предупредить меня о новых сплетнях, заключенных пари? Сообщить о женитьбе Палевского?..»
Докки разволновалась, хотя не было ничего необычного в том, что Катрин захотела таким образом продолжить их знакомство. Им всегда доставляло удовольствие общество друг друга, и Докки лишь из стеснения — она всегда боялась показаться навязчивой — не оставила приятельнице адрес Залужного. Катрин же была куда более уверенным в себе человеком и вполне могла разузнать местонахождение поместья, чтобы обменяться новостями с баронессой.
Страшась узнать из письма что-то такое, о чем она не хотела знать, Докки сначала вскрыла письмо от Ольги, которое, как она и предполагала, повествовало о размеренной и привычной столичной жизни.
«Скучно — вот слово, наиболее характеризующее мое теперешнее состояние, —признавалась Ольга. — У нас все еще гостит сестра бабушки, и они целыми днями предаются воспоминаниям о своей молодости и привольном житье-бытье при дворе императрицы Екатерины, когда состояли фрейлинами при ее величестве. Я уже знакома со всеми подробностями дворцовых интриг и увеселений вплоть до празднеств в честь коронации Екатерины Алексеевны, в которых мои бабушки никак не могли принимать участия по причине малолетства.
Я все больше музицирую и читаю (должна признаться — новые романы отчаянно унылы и изобилуют повторениями предыдущих). Иногда выбираюсь на прогулки, реже — на приемы. Погода стоит до отвращения холодная, а общество питается все теми же сплетнями, какие ходили еще до Вашего отъезда, поскольку весь двор, обычно снабжающий нашу столицу свежими слухами, все еще в Вильне.
Петербург пуст, и мне крайне не хватает Вашей компании, как и заседаний вечеров путешественников…»
Докки, поглядывая на лежащее на столе письмо Катрин, быстро добежала глазами до конца послания Ольги, приняла ее заверения в дружбе и приветы от княгини, а также надежду подруги на то, что родственницы баронессы и г-н Ламбург не слишком донимают ее своим присутствием.
«Ничего, скоро всем все станет известно», — обреченно подумала Докки, чуть дрожащими руками взяла послание от Катрин и, пропустив обычные приветствия, наткнулась на следующие фразы:
«Отъезд Ваш до сих пор занимает все умы праздной публики. Ваши родственницы отвечают уклончиво, намекая на некие личные обстоятельства, вынудившие Вас покинуть Вильну столь неожиданно, что еще более возбуждает всеобщий интерес. Не стал исключением и Палевский, который недавно обедал у нас — в узком кругу друзей и сослуживцев. Он как-то вскользь осведомился у меня о причине Вашего исчезновения и отпустил невнятное замечание — что-то насчет женской взбалмошности или упрямства. Это позволило мне сделать для себя некоторые выводы, в частности, что Ваш отъезд не только не остался им незамеченным, но и весьма его задел. Впрочем, Поль никак не был расположен поддерживать разговор о Вас. Выглядел при этом он, как всегда, невозмутимо, но в глазах его промелькнуло довольно мрачное выражение, напоминавшее грозовую тучу, снабженную молниями и громом.
Палевский теперь редко бывает в обществе, ссылаясь на занятость, что выглядит вполне правдоподобно. Графиня Сербина всем сетует на то, что граф не может сопровождать ее с дочерью на увеселения и празднества, отчего они везде вынуждены появляться без него. И хотя в речах графини по-прежнему содержится намек на решенную свадьбу, многое утверждает меня в мысли, что брачный сговор существует более в ее воображении, нежели на самом деле…»
