Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
есть если вся наша армия засядет в этом лагере, то французы смогут легко занять оставшиеся без защиты территории, — сообразила Докки.
— Они уже это делают, — сказал Палевский. — Французы же, но находящиеся при нашем государе, назвали лагерь образцом невежества в науке построения оборонительных сооружений.
— А командование армией?
— Выражалось мягче, но суть сводилась к одному: выбор как места для лагеря, так и сами укрепления не могли быть плодом здравого ума. Я там был и видел все невыгоды постройки. Позади укреплений находится река, а вокруг леса, где французам — если они вообще захотят устраивать там сражение — удобно будет сосредоточить свои войска, окружить и осадить нашу армию, которая окажется в ловушке. С ближайших возвышений территория лагеря полностью просматривается, сообщения внутри затруднены — словом, наихудшего для нас места сражения выбрано быть не могло. К тому же лагерь находится в стороне от стратегических направлений, и ежели Бонапарте решит пойти на Петербург или Москву, то легко обойдет его.
— Но зачем же тогда наша армия туда отходит?
— Так решил государь, — скупо ответил Палевский и похлопал своего коня по шее, чуть взъерошив его гриву у холки. Докки невольно покосилась на его сильную, чуткую руку в перчатке, ласкающую коня, и вспомнила, как приятно было ей чувствовать его прикосновения.
«Да что же это со мной творится? — смятенно думала она. — Мне мало быть в его обществе. Я мечтаю оказаться в его объятиях, хочу, чтобы вот эти руки обхватили меня и прижали к своей груди, а вот эти губы — целовали…»
Она покраснела от своих мыслей и испугалась их. Чтобы успокоиться и сосредоточиться на разговоре, Докки перебрала повод уздечки, с некоторым трудом вспомнила, о чем они беседуют, и сказала:
— После Аустерлица стало понятно, что его величество… хм… далек от военного искусства. Многие считали, что он более не будет вмешиваться в дела армии.
— Мы все на это надеялись, — признался Палевский. — Но государю нравится быть с войсками, мало того, он считает это своим долгом, а в итоге получается сумятица и полная неразбериха. По советам или предположениям своего окружения его величество дает войскам диспозиции, невозможные или ошибочные на данный момент, в то же время военный министр, который вроде как является командующим армией, не зная об этих приказах, отдает другие распоряжения, противоречащие предписаниям государя. Я то и дело получаю от одного и другого указы, по которым должен совершать противные друг другу действия. Недавно государев адъютант привез мне предписание отправиться в местечко, отстоящее на несколько десятков верст в стороне от пути следования армии. В нем было расписано к какому дню и даже часу я должен туда прибыть, хотя не объяснялось, зачем мне следует туда идти и что там делать. Барклай-де-Толли, напротив, оставил меня в арьергарде для сдерживания французов, чтобы у нашей армии было время дойти до Дриссы.
— И что же вы предприняли? — спросила Докки, пораженная хаосом в руководстве войсками.
— Написал государю, что, желая в точности исполнить его волю, двигаюсь по указанному маршруту, — усмехнулся Палевский. — Но просил при этом прислать кого-то на мое место ввиду близости неприятеля, а также дать указания, каким образом мне следует поступить, ежели противник не останется на месте и не продолжит идти по следу отходящей армии, а начнет преследовать меня. После этого его величество отдал мне новое распоряжение, оставляя меня на той позиции, которую я занимал.
— Как вы искусно вышли из положения! — невольно восхитилась Докки. — У вас явные дипломатические способности.
— Приходится приспосабливаться, — рассмеялся он. — Без дипломатии не продержишься. Нужно исполнять волю государя, приказы командующего и при этом помнить о французах, которые идут следом, и рассчитывать свои силы. Но я рад, что вы оценили мои скромные успехи на дипломатическом поприще. Если бы вы еще отдали должное и некоторым другим моим достоинствам…
— Да уж, скромность точно не относится к числу ваших добродетелей, — фыркнула Докки.
— Скромность у мужчины, да еще и солдата? — он насмешливо изогнул бровь. — Побойтесь Бога, madame la baronne. Хорош бы я был, если б робел, жеманничал и краснел по каждому поводу.
«Это было бы ужасно, — мысленно признала Докки, поймав его лукавый взгляд. — Вернее, это был бы совсем другой человек, который, несмотря на интересную внешность, вряд ли привлек бы мое внимание, как и внимание множества других женщин. Его дерзость и самоуверенность, подкрепленные острым умом и ощутимой властностью, притягивают меня куда больше, нежели любезное обхождение, деликатность или угодливая
