Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
но и собственным существованием. Лишь побежденная Россия может удалиться в свои степи.
— Пруссия потеряла половину своих земель, и в любой момент Бонапарте может ее полностью стереть с карты, — кивнул Палевский. — С Россией воевать сложнее. Нам есть куда отступать. Французская тактика известна: одно-два больших сражения и почетный мир. Мы же сейчас всячески избегаем прямого столкновения. И хоть ретируемся под давлением обстоятельств — о нарочном заманивании противника речь пока не ведется, — с армией уходят и местные жители, которые уносят не только свои пожитки, но и провизию, уводят с собой скот. Французы тянутся за нами в глубь страны и без битв уже лишаются своего огромного войска, рассеивая силы не только в погоне за двумя нашими армиями, но и из-за походных неурядиц, болезней и отсутствия пропитания.
— Но таким образом мы можем довести их до Сибири, — Докки представились все западные и центральные губернии, занятые французами.
— Государь заявил, что готов отступать до самого отдаленного уголка России, — усмехнулся Палевский.
— «Не согрешишь — не покаешься, не покаешься — не спасешься», — припомнила она. — Сначала нам непременно нужно проигрывать войну, чтобы затем одержать победу.
Ей очень нравился этот мирный и занимательный разговор, выявивший не только эрудицию Палевского, но и глубокое понимание многих затронутых вопросов. Его интересы, в отличие от многих военных, не ограничивались узким кругом служебных занятий.
— А чем вы занимаетесь в Петербурге? — спросил он. — Посещаете какие-то собрания, ходите в театры?
— Всего понемножку, — отвечала Докки. — Я не большая любительница театра, но иногда с удовольствием слушаю оперу. Прежде заезжала на литературные вечера, но количество плохих поэтов с каждым разом удваивалось, и для меня превратилось в пытку выслушивать их кошмарные элегии и сонеты.
— Могу себе представить, — Палевский рассмеялся. — Наш юный штабс-капитан Грачев — вы его видели — сочиняет стихи с бесконечными зефирами, пастушками, дубравами и фимиамом, увлеченно рифмуя «наслаждение — уединение», «трепетать — воздыхать». И все свои творения любит зачитывать вслух. Как видят его с бумагой в руках, все начинают разбегаться кто куда… А свои вечера вы устраиваете?
— Да, устраиваю. Небольшой круг знакомых и гостей.
— И о чем на них ведется речь? Политика, философия или, напротив, моды, рукоделие? — В его тоне ей послышалась снисходительность, потому она вспыхнула и сказала:
— Путешествия.
— Путешествия? — Палевский поднял бровь, и Докки подумала, что у него есть несколько отвратительных привычек, среди которых не последнее место занимают его вечные насмешки и вот эта манера чуть что изгибать бровь. Хотя было нужно признать, выглядел он при этом очаровательно.
— Путешествия, — повторила она, имея все основания гордиться своим салоном. — У меня собираются люди, увлеченные странствиями по разным местам. Одни делятся своими впечатлениями от поездок, другие с удовольствием их выслушивают.
— Так вы любите путешествовать? И какие места вы успели посетить?
— Я нигде не бывала, — с горечью ответила Докки. — Только мечтаю увидеть мир, и потому мне так занимательны рассказы о странах, о которых я имею представление лишь понаслышке.
— Вас притягивает экзотика? Восток, Вест-Индия или…
— Я бы очень хотела увидеть Европу, но все эти годы там идет война, и даже во время перемирий я так и не решилась туда поехать.
Тут ее прервали, поскольку прибыло сообщение от эскадрона, оставленного следить за передвижениями противника.
— Французский авангард пытался переправиться через реку, но отступил после небольшой стычки с моим отрядом, — сообщил ей Палевский и повернулся к подъехавшему офицеру. Тот просил дозволения отправиться со своими солдатами на помощь заградительному эскадрону.
— К вечеру их сменят казаки, — сказал генерал. — Вы продолжаете отступать вместе с корпусом.
Офицер пытался уговорить его изменить решение, но Палевский был непреклонен и, едва тот удалился, сказал Докки:
— Подполковник славится своей неустрашимостью, но все его стратегические и тактические способности ограничиваются приказом «Вперед!». Ежели его отправить сторожить французов, он на них тут же и нападет. Дерзость похвальна в бою, но когда она заменяет рассудок, то становится опасной и бессмысленной. Хорошо, мне прислали казаков — я просил о том командующего. От них ничего на свете укрыться не может: везде все высмотрят, обо всем дадут знать, да и дерутся необыкновенно.
— Ваше превосходительство! — на тропинке появился адъютант Матвеев, ведя в поводу оседланную
