Их обручила «Гроза двенадцатого года» — прославленного красавца-генерала, по которому сходили с ума все невесты высшего света, и молодую вдову, за холодность с мужчинами прозванную «ледяной баронессой». Но даже самый прочный лед тает в пламени войны.
Авторы: Юрьева Екатерина
не попрощавшись как следует, — тихо добавил он, так выразительно посмотрев на ее губы, будто собирался поцеловать ее, как тогда, в роще.
Докки часто вспоминала тот их единственный поцелуй, не раз мечтала вновь оказаться в его объятиях и почувствовать его губы на своих губах, и теперь внутри у нее все задрожало при мысли, что он хочет того же. Она вспыхнула и невольно оглянулась на Афанасьича, который усердно рассматривал останки моста. Палевский же, внимательно за ней наблюдающий, довольно хмыкнул, сжал и отпустил ее руку и посмотрел на реку.
— Балбесы, — беззлобно, но с некой досадой в голосе сказал он. — Должны были сохранить часть мостов для армейских надобностей, а сожгли почти все. Особенно отличился один из флигель-адъютантов государя, которому было поручено в случае необходимости истребить переправы. Пылая усердием, он поспешил исполнить задание, умудрившись сжечь не только мосты, но и провиантские магазины во всей округе, тогда как французов здесь еще не было и близко. Интересно, где государь находит этих остолопов?
— Вероятно, ему нравится окружать себя усердными исполнителями, — смеясь, предположила Докки, которую уже не страшило ни отсутствие моста, ни прочие затруднения. Рядом с ней находился Палевский, и все остальное было уже неважно.
— И красноречивыми, — добавил он. — Поскольку, убежден, каждому своему поступку они умеют придать красивую наружность и доказать, что все, ими сделанное, имело все основания быть сделанным именно так, а никак иначе.
Палевский развернул свою лошадь и жестом пригласил Докки ехать с ним.
— Тут недалеко до квартиры, которую для меня обустроили, — сказал он. — Барская усадьба, оставленная владельцами. Не все успели вывезти, так что можно будет переночевать с некоторыми удобствами. Вы еле держитесь, устали, — в голосе его прозвучала нежность, которая растрогала Докки и придала ей сил.
Она действительно с трудом сидела на лошади — как ни любила верховую езду, выдержать целый день в седле было непросто. И могла только удивляться, как Палевский столь легко переносит этот напряженный поход, всюду успевает, носится взад и вперед и даже не выглядит усталым. Она же была голодна, у нее болела спина и затекали ноги, хотя все это казалось неважным по сравнению с радостью, которую она испытывала, находясь в его обществе.
Они отправились в путь и вскоре въехали в распахнутые ворота просторного двора, в глубине которого стоял желтый с белыми колоннами барский дом, по второму этажу опоясанный балконом с фигурной балюстрадой. У круглой клумбы, полной пенистых шапок бело-розовых пионов, притулилась развалившаяся телега, груженная пустыми книжными шкапами. Дорога перед особняком и газоны были захламлены мешками, тряпками, ящиками, бочками и разномастной мебелью, в спешке брошенной хозяевами. По двору ходили солдаты, подбирая и перетаскивая мебель в дом.
— Мы со штабом расположились в левом крыле, а вам предоставим правое, — сказал Палевский, снимая Докки с лошади. — Разместим со всем доступным комфортом. Поужинаете и пойдете отдыхать.
Она только кивнула, пытаясь устоять на онемевших ногах, что оказалось возможным лишь благодаря крепкой руке генерала, поддержавшей ее за талию. К ним подбежал младший офицер — забрать лошадей.
— Долька, — Докки нашла в себе силы потрепать потную шею измученной кобылы, выдержавшей столь долгий и утомительный путь.
— С ней все будет в порядке, — успокоил ее Палевский. — Сейчас и оботрут, и накормят, и напоят.
Он хлопнул по крупу свою вороную.
— И за Прозерпиной проследят.
— Прозерпина? — Докки издала смешок, Палевский рассмеялся:
— Приходится оправдывать свое прозвище.
Коней увели, Афанасьич с сумками, снятыми с вьючной лошади, пошел в дом. Генерал довел Докки до парадной двери и сообщил, что через полчаса будет ужин.
— Разносолов не обещаю, но найдем, чем подкрепиться, — улыбнулся он ей и повернул обратно во двор, а Докки медленно поднялась на второй этаж, где в отведенной ей комнате хлопотал Афанасьич. Это была большая полупустая спальня с массивной кроватью в центре, вынести которую в двери можно было лишь распилив на части.
— Сейчас застелю нашими простынями, — сказал слуга, распаковывая сумки. — Одеяла и подушки вам принесли, не ахти какие, но сойдет для военного времени. Печку растоплю и воду согрею. Во дворе чан видел подходящий, вам помыться.
Докки без сил опустилась на один из разномастных стульев, поставленных в ряд вдоль стены, и вытянула ноги.
— Не хлопочи сильно, — сказала она. — Тоже ведь устал.
— Мое дело служивое, — возразил Афанасьич. — Опять же мужику легче перенести и дорогу, и неурядицы
