Четверо друзей, возрастом 24-26 лет, ‘проваливаются’ в 19 век. Выросшие в офицерских семьях, они не приняли появления капитализма и считают социализм наиболее справедливым строем. ‘Попаданцы’ беззастенчиво используют знания будущего, поэтому живут богато.
Авторы: Голубев Владимир Евгеньевич
городской усадьбы были закрыты, и кучер никак не мог докричаться до привратника. Ершов высунул голову, с раздражением оглядев высокую стену и чугунные ворота. Из темноты возникли смутные силуэты людей. Раздался слабый удар, и кучер с тихим всплеском повалился в канаву. Николай неуклюже задергал рукой, пытаясь снять ножны со шпаги, секретная защелка проскальзывала в тонких лайковых перчатках. Наконец, шпага выскочила, и леди Винтерс прервала свой бесконечный монолог, посмотрела на улицу, мгновенно превратившись в хищного зверя, подтверждая тем самым свою породу. Длинный узкий стилет возник у неё в руках из неоткуда, и она кивнула Ершову головой, подтверждая его право не заботиться о защите «слабой, беспомощной женщины».
Дурацкий парадный мундир сковывал движения. «Плохому танцору…», — зло подумал Ершов, не сумев уйти из-под первого удара короткой дубинки, явно залитой свинцом. Ножны улетели в сторону, вырванные из левой руки, но Николай успел проткнуть шпагой второго бандита, того, что справа, а его тупой нож не смог проткнуть шитую золотом ткань мундира. В момент удара бандит глубоко нанизал сам себя на шпагу и Ершов оказался безоружен. От удара ножом бок болел так сильно, что Николай уверил себя в тяжелом ранении.
«Печень мне пропорол, сука английская. Теперь хана», — опечалился Ершов.
Бандита слева, замахивающегося дубинкой во второй раз, Ершов остановил ударом в шею.
Из канавы выбрался третий бандит, который обшаривал одежду кучера. Он остановился, недоуменно оглядывая диковинный наряд противника, лежащих подельников и длинную шпагу, вылезающую из тела главаря и не оставляющую надежд на жизнь.
Бандит развернулся и побежал, смешно хромая на правую ногу. Ершов размахнулся, безжалостно бросил ему в спину шпагу, не рассчитывая ни попасть, ни убить, но желая и попасть, и убить. Шпага полетела мимо, но бандит оступился, и клинок ударил в затылок, пришпилив старую обвислую шляпу к глупой голове. Бандит, лежащий слева, хрипел и посвистывал при вдохе и выдохе, но лежал не двигаясь. Второй бандит явно был в сознании. Он зажал левой рукой живот, и из последних сил отползал в сторону, оставляя за собой черную полосу крови. Ее резкий запах, разлившийся в густом ночном воздухе, оказался, неожиданно для Ершова, не отвратительным, как раньше, а будоражащим, возбуждающим. Леди Винтерс легко соскользнула на землю. Ее глаза сверкали в возбуждении, а стилет сверкал в свете полной луны, как будто был отполирован. Женщина возбужденно дышала, с упоением наслаждаясь запахами схватки. Она легко обогнула Николая и тремя летящими шагами догнала ползущего бандита. Тот двигался задом и, увидев свою смерть, остановился, тихонько заскулив. Леди Винтерс вспорола бандиту горло, и скулеж превратился в бульканье. Ершов думал, что женщина вернется, но она смогла разглядеть хромого бандита, лежащего в тени кустов, и направилась к нему.
— Моя леди, осторожно, думаю, он жив, — хрипло сказал Ершов.
Николай видел, что при падении бандита на землю, шпага отлетела в сторону, следовательно, удар был слабым.
— Не волнуйся, дорогой, — голос женщины был настолько чувствителен, что огонь возбуждения обжег Николая.
Леди Винтерс подняла шпагу Ершова, осмотрела ее, чуть ли не обнюхала, и, со вздохом наслаждения, отрубила бандиту голову.
— Ну же! Добей последнего ублюдка! Чего ты ждешь? — закричала она Ершову каким-то диким голосом.
Николай, сам не свой, поднял с земли огромный бандитский нож, сделал шаг к последнему живому разбойнику и остановился, на мгновение замерев. Когда он очнулся, то увидел леди Винтерс. Она, со сладострастной гримасой на лице, выбирала точку удара, покачивая острием шпаги из стороны в сторону.
Ершов осторожно обнял ее, пытаясь прекратить бойню, но леди Витерс вонзила клинок бандиту в глаз, и Николай ощутил крупную дрожь ее тела. Женщина бросила шпагу, обняла Ершова и страстно впилась ему в губы.
* * *
Ершов не помнил: ни как они безумствовали внутри экипажа, ни как перебрались в особняк. Кто и когда открыл им ворота осталось для него загадкой. Он пришел в себя лежа голым на огромной кровати, и обнимая женщину за зад. Она лежала на животе, раскинув ноги и руки, повернув к нему лицо с закрытыми глазами, тихонько урчала от удовольствия. Ершов прекратил массаж, тело женщины напряглось и она замерла.
Николай приподнял голову в сторону постороннего шума, в дверях стоял неприятный на вид мужчина, казавшийся слишком худым и слишком старым в отблесках огня из камина и свечей, бросающих неровный свет на его фигуру.
— Кхым-кхым, — прокашлялся мужчина в дверях, обнаружив, что его заметили, и фальшиво возмутился, — Я крайне раздражен! Что я вижу? Дорогая! Оденься, сейчас
