2034 год. После ядерной войны и череды глобальных катастроф вся Земля превратилась в радиоактивную Зону, а человеческая цивилизация лежит в руинах. В пламени мирового пожара выжил один из тысячи – отчаявшиеся, изувеченные лучевой болезнью и калечащими мутациями, вымирающие от голода и холода, последние люди влачат жалкое существование на развалинах и пепелищах.
Авторы: Томах Татьяна Владимировна, Бачило Александр Геннадьевич, Градинар Дмитрий Степанович, Бурносов Юрий Николаевич, Андронова Лора, Наумов Иван Сергеевич, Сальников Александр, Дубинянская Яна, Герасимов Павел, Чекмаев Сергей Владимирович
Генуя, Хартум… Клочки земли, обойденные облаками. И теперь, наверное, уже не погаснут.
Надо было бы забрать ту табличку «Осторожно, волки!» из заброшенной деревни Полунино. Я воткнул бы ее на южном берегу – лицом к себе, чтобы не забывать, что из себя представляет цивилизация за пределами моего острова, сколь бы малой она ни была.
Хотя глупости, конечно! Вскоре после нашей транссибирской охоты наступил мир. Его поименовали «новопермским» – с каким-то скрытым подсмыслием. Пермь, Триас, Юрб. «Каждый отличный студент должен курить папиросы; ты, Юра, мал, подожди немного, чертенок». Все заново, Юра, все по новой.
Ушла в безвозвратное прошлое людоедская Костромская Коммуна, рассыпалась трухой саботажа, кремлевских интриг, стачек, мелких восстаний. А на обломках взошло что-то новое – кондовое и кичливое, но все-таки более человечное.
И я не могу не задавать себе – до бесконечности, Юра! – простейший вопрос: а что, если бы в тот памятный день маленький пароходик с контейнером мебели на борту взял курс от Тайшетской пристани не на Тунгусский архипелаг, как ты клялся, а на северо-запад, в обход обских мелей, и потом на запад, к Уральскому побережью, в жадные лапы ТАККовских командармов? Если бы недостижимое для сегодняшнего уровня науки и производства чудо военной техники взгромоздилось на одну чашу весов той бездумной, тухлой войны?
Когда я подхожу к дому, меня встречают визгливые голоса трех поросят. Нам больше не страшен серый волк, Юра.
Ты сидишь в кресле-каталке у окна. Как всегда, голова чуть склонена набок, а пальцы правой руки словно мнут кошачью холку. Нарисованный волк набирает воздуха в грудь, и на твоих губах дрожит тень будущей улыбки. Ты умеешь дарить надежду, Юра.
– Ван! – вдруг выдыхаешь ты, и это не как всегда, это шажок, еще один шажок на долгом-долгом пути.
Меня зовут в Кингисепп, деликатно и настойчиво, но ты же знаешь, что я никуда не поеду.
«Александру Владимировичу Селиванову, доценту кафедры вычислительной математики Московского государственного университета» – так начинаются эти вежливые письма. И да, мне приятно ощущать себя этаким обломком империи, осколком ушедшей эпохи.
В конце концов, пока работает связь – спасибо твоим бессмертным друзьям Червяку и Паше Рану! – нет никакой разницы, сижу я в лаборатории нового института или на пустынном тунгусском берегу.
Я приношу разноцветные таблетки, с ладони скармливаю в твой непослушный рот. В природе не существует антиджанкера, и теперь слепой химией мы пытаемся подклеить то, что поломалось у тебя внутри. Ты жадно запиваешь холодной водой и снова говоришь:
– Ван!
Тогда тебе едва стукнуло девятнадцать. Сейчас – нет и тридцати. Юрка, у нас еще все впереди!
Когда ты уснешь, я вытащу из подпола герметичный контейнер из пуленепробиваемого стекла. На его дне – шмат серого пластика величиной с ладонь. Я достану специально припасенную крошечную часовую батарейку и вдавлю ее в податливую, резиновую мякоть. И когда ткань оживет, то изогнется, задрожит волокнами, поменяет цвет, и передо мной окажется лоскут диванной обивки. Простенький гобелен, набитый рисунок – на веточке абстрактного дерева, обнявшись крыльями, поют птицы-неразлучники.
Поправляйся, мой мальчик! Ведь если ты не соврал, а я так хочу надеяться, что ты не соврал, то мы найдем способ приручить волка. И тогда бесчисленные стаи пройдут по изгаженной Земле, вычищая, выскребая, уничтожая разведенную людьми грязь. Изменить мир – ведь ты этого хотел, Юрка?
Изменить мир!
Мы все только это и делаем.
Старая рация зашипела, поперхнулась и разразилась отборной двуязычной матерщиной.
– …ш-ш-ш…твою мать!..через десять…хррр…крытие! Быстро!
Моран сплюнул. На губе повисла маленькая соленая капля – во рту пересохло так, что даже плевать стало нечем. С трудом сохраненный на дне фляги запас пока подождет: до ближайшего колодца еще топать и топать.
Он утерся рукавом и снова поднес к глазам бинокль. Мутные линзы приблизили жаркое песчаное марево – с северо-запада падал хамсин. Простой, не черный, но все равно опасный. По-хорошему надо идти не к оазисам, а добраться до узкоколейки и нанять дрезину на Вади-Хальфу. По крайней мере, в старой и ржавой коробке есть фильтры и рахитичный кондиционер. Он, конечно, стоит дополнительно, да и билет недешевый, зато моментально высыхающий соленый пот не ест кожу, а мозги не превращаются в запеканку.
Но вокруг железной ветки уже вторые сутки рыщут банды миротворцев. Хрен его знает, что они там забыли – вряд ли охотятся конкретно на него,
