Евфросиния Куличок, или Фло, как зовут ее друзья и близкие, — врач-психиатр. Когда-то у нее был бурный роман с коллегой Кириллом Ланским. Потом Кира уехал из Москвы, а вскоре Фло узнала, что ее возлюбленный скончался. Но спустя несколько лет Евфросиния вновь встречается с Кириллом.
Авторы: Васина Нина Степановна
родственник Камиллы, француз, который согласился помочь с жильем и регистрацией мне, “путешественнику-натуралисту” и сопровождающему меня “секретарю-вьетнамцу”. Да-да, ты не ослышалась — на пристани Суини стоял в мужской одежде, за большие деньги ему выправили документы. Ночью я помогал спуститься по веревке из верхних комнат двухэтажного дома на перекрестке улиц Даврон и Перенеев хрупкой и почти невесомой женщине, а уже через час рядом со мной в такси ехал совершенно незнакомый мужчина в строгом костюме, очках и с безупречными манерами вышколенного секретаря. (Суини оказался близорук и потом признался, что тогда, в такси, впервые разглядел мое лицо и огорчился — я оказался слишком красив и слишком молод). В такси же я узнал, что Суини 32 года, и она перестала для меня существовать как нежная бабочка наслаждения. Так что на пристани я уже не понимал толком, что заставляет меня куда-то плыть. Долг? Память? Невыносимость потери и стремление продлить хотя бы на время путешествия мой прерванный экзотический сон? Спустя много лет я понял: это был азарт.
— Почему азарт? — удивилась я. — А что тогда было с картами?
— И с картами был азарт. Как будто попадаешь в воронку совершенно никак от тебя не зависящих сил; это определяется просто — тело начинает действовать помимо воли, интуитивно подсказывая следующий ход. На пристани мое тело пошло к трапу. Я ни о чем не жалею, хотя был момент выбора, когда Суини предостерег меня о смерти, но я променял свое одиночество на азарт.
— Очень по-мужски, — хмыкнула я. — Предложить помощь, а потом вывернуться наизнанку, чтобы не ударить в грязь лицом. Это и есть азарт?
— Не очень правильно. В момент опасности или плохого предчувствия ободрить себя правом выбора и принять любые страдания с благодарностью за жизненный опыт. Вот одна из составляющих азарта.
— Может быть, вы не в курсе, милая Фло, что у этого самого азарта Богдана Халея была и вторая составляющая — деньги. В Ханое на его имя был открыт счет, и он почти год жил там припеваючи, так что весь город надолго запомнил богатого русского, дурацкие забавы и опасные выходки “большого Ха-Лея”. Су-Инь Кон смог удрать из Франции вовремя — еще бы дня два-три, и его арестовали. В клиентах этого двуполого работника китайской разведки числились весьма именитые государственные деятели Англии и Франции.
— Вы все переворачиваете, как вам удобно, — отмахнулась я от Урсы. — Откуда вы можете это знать? Неужели читали донесения французской контрразведки? Или китайской? Бросьте, Кохан. Что вы такое навыдумывали? Богдан заболел на корабле, еще в Красном море, провалялся без сознания почти неделю. Тогда же Суини подсадил его на опий. Потом — кораблекрушение. Спаслись чудом — их подобрало английское судно и довезло до Коломбо. Там — карантин, практически тюрьма, вши, чесотка и повальная дизентерия. Они бежали и добрались на джонках до Сингапура. Богдан выжил только благодаря Суини. Если верить вам, зачем китайскому разведчику нужно было ценой собственной жизни спасать какого-то там русского француза?
— Да это же банально! Ему нужен был свой человек в России!
— В Сингапуре мы грузили рыбу, жили на гнилом суденышке и работали на маленьком заводике по переработке водорослей. Я полюбил собачатину, разучился спать и без опия не мог вспомнить себя прошлогоднего. Суини кормил меня, мыл через день в металлической бочке, сам зашивал раны после портовых драк — чуть не забыл, я научился неплохо драться, — и доставал опий. Через месяц мы подсобрали денег, на которые я смог подстричься, купить поношенный костюм, что было совершенно невероятно, учитывая мой рост и разворот плеч — даже при чудовищной худобе мое тело тогда не позволяло надеть ничего из продающегося у местных с рук. До сих пор содрогаюсь, вспоминая этот костюм. Когда я его надел, то почувствовал прикосновение ледяных пальцев, пересчитавших один за другим все мои позвонки. И хотя Суини клялся, что он не с покойника, я надел его только один раз, чтобы попасть на прием к французскому чиновнику. Через два часа беседы я получил разрешение на выезд в Ханой и до сих пор не могу понять, как это у меня получилось, учитывая совершенно зачумленное состояние моей души и крайнюю степень истощения тела. Хотя на другой день, отплывая в Ханой и в очередной раз впав в полубредовое состояние, когда — в который раз! — сожаления по поводу предпочтения азарта фантазиям одиночества выливались в стенания и истерики, я выкрикивал в незнакомые звезды над головой: “…unus mundus!..” — что вероятно, являлось отголоском проведенной накануне беседы, так потрясшей мой мозг напоминанием о нормальном существовании.
— Что это такое
