Евфросиния Куличок, или Фло, как зовут ее друзья и близкие, — врач-психиатр. Когда-то у нее был бурный роман с коллегой Кириллом Ланским. Потом Кира уехал из Москвы, а вскоре Фло узнала, что ее возлюбленный скончался. Но спустя несколько лет Евфросиния вновь встречается с Кириллом.
Авторы: Васина Нина Степановна
готовность исполнить все, что придет в голову, — и немедленно! Она была обречена быть рабой собственных желаний, с завидным упорством и исступлением преодолевая все препятствия на этом пути.
“Я хочу быть вашей женой!” — заявила Аквиния тотчас же, как я вспомнил, кто такой Куильи. Представь!..
— Мадам, — сказал я, изо всех сил стараясь изобразить грусть и отчаяние, — вы же замужем?!
Знаешь, что она ответила? — “Какие пустяки!”
Я струсил не на шутку. Одно дело заводить случайные связи с кем угодно, другое дело — попасть на статью об аморалке и разбитой семье — кого?! Французского посла! Тут стоит заметить, что не далее как за пару месяцев до этой встречи меня с третьей попытки приняли в Коммунистическую партию Советского Союза. Дебаты, сопровождающие это торжественное мероприятие, были достойны самых скандальных свар в Римском сенате: дважды меня отправляли подучить даты партийных съездов и цитаты из работ Ленина, но вот, наконец, свершилось. А тут, представь, этакий любовный конфуз, да и любовным его назвать трудно — я не привык, чтобы женщина руководила игрой в этих делах, я сразу же насторожился, а в таком состоянии мужчине уже не до любви.
Первым делом я осмотрел ее всю, сверху донизу, до острых носочков блестящих туфелек, взял ладонь и поцеловал ухоженные пальчики, отметив их породистое изящество, потом провел ее за эту ручку по кругу, разглядывая, как она движется.
“Нравится?” — только и выдохнула Аквиния.
Да заставь я ее в тот момент рот открыть, чтобы убедиться в целости зубов, она бы и это сделала без промедления. Другая женщина оскорбилась бы подобному лошадиному осмотру; другая! — но не эта. Эта была готова на все ради достижения своего каприза. Первый раз в жизни я был чьим-то капризом. Я растерялся. Не скажу, что мысль о женщине-амазонке не посещала меня раньше в потаенных уголках воображения, но в жизни как-то так получалось, что выбирал всегда я, завоевывал и уговаривал — я.
“Сегодня же скажу мужу, что ухожу к вам!”
— Право, не стоит так торопиться, мы могли бы сначала получше узнать друг друга…
“Если вы меня отвергните, я покончу с собой!” — горячо зашептала она, а в глазах — стыд и бешенство растворяются друг в друге, меняя голубой цвет вокруг расширенных зрачков на темно-серый.
— И ты купился на такое? — не выдержала я, забрала пустой стакан и сердито стукнула им по столу. — Сколько лет было этой шантажистке?
— Сколько ей было?.. Двадцать два, радость моя, всего лишь двадцать два… Вполне достаточно для шантажа, чтобы в него поверили, и маловато для способности к разумным выводам. Но в тот момент я еще, как ты говоришь, не “купился”. Я еще надеялся ускользнуть, уйти из карнавальности приема в стойкие рыбные запахи коммуналки, а там, на следующее утро, под звуки утробно клокочущего через стенку сливного бачка унитаза, кто может вспомнить о фее с диадемой в волосах, которая грозилась бросить ради тебя французского посла?.. Но в дверь позвонили четыре раза — это было мое число. Я подождал: может, ошиблись? Может, звонки продолжатся до шести?.. Потом встал, накинул столь ненавистный моим соседям “буржуйский”, как они называли, шелковый китайский халат, по дороге еще забрел в кухню и шлепнул на голову мокрое холодное полотенце (эта женщина так меня расстроила накануне вечером, что пришлось напиться), подошел к двери, открыл…
А там — она, с огромным кожаным чемоданом у ног и с красным футляром в вытянутых руках.
“Я принесла вам нож!”
Клянусь, если бы я не узнал этот футляр, я бы захлопнул перед нею дверь. Но это был футляр из коллекции Купина, с иероглифом Шэн жень — золотом на красном; в этом футляре Купин хранил нож, который он называл Мудрец. Я взял футляр, осмотрел его. Ни слова не говоря, там же, у двери, открыл. Мудрец лежал в выделанном для него углублении, я его узнал и провел указательным пальцем по литой рукоятке.
“Правда, страшенный?” — восхитилась женщина.
Подняв голову, я угодил в ее светлые глаза и понял, что отделаться от этого испытания мне удастся только одним-единственным способом — доказать ей неприкосновенность моего одиночества. Так оно и вышло.
Богдан задумался, в квартире наступила та самая тишина, при которой кажется, что книги и мебель подслушивают нас.
В полнейшем молчании мы просидели минут десять. В кухне из крана капала вода. Дети соседей сверху играли на пианино в четыре руки, фальшивя и уродуя инструмент, искаженным звучанием медленно затягивая наши нервы в мясорубку тикающих часов.
— Это все? — не выдержала я.
— Все. Она пришла с чемоданом и осталась у меня. Мы были вместе почти двадцать лет.
