Евфросиния Куличок, или Фло, как зовут ее друзья и близкие, — врач-психиатр. Когда-то у нее был бурный роман с коллегой Кириллом Ланским. Потом Кира уехал из Москвы, а вскоре Фло узнала, что ее возлюбленный скончался. Но спустя несколько лет Евфросиния вновь встречается с Кириллом.
Авторы: Васина Нина Степановна
Объявить их в международный розыск?
— Понимаешь. — Мама понизила голос и перешла на заговорщицкий тон. — Дочь Анны спрашивала, не знаю ли я, где находится квартира Аквинии! Я сказала, что узнаю у тебя.
— Почему — у меня?..
— Это же тебе старуха отдала ключи и записку с адресом! Я слышала все, она громко разговаривает, несмотря на слуховой аппарат в ухе!
— Ах, да, совсем вылетело из головы. Мама, я не хочу сейчас — в полночь — ехать смотреть эту квартиру, понимаешь? И тебе не советую. Утро вечера мудренее.
— Если бы ты была дома, а не шлялась неизвестно где, мы бы посмотрели эту квартиру еще в восемь вечера и вместе с дочерью Анны!
— Как тебе, должно быть, обидно, да? — не удержалась я от сарказма и со спокойной душой, совершенно без единого подозрения ушла спать.
Еще заводя будильник, я вдруг вспомнила, что знаю историю на пленке, которую моя мама собиралась распечатать. Еще я вспомнила, что Богдан называл эту историю “убийственной”.
Тщательно расправив все складочки на простыне, взбив подушку сорок четыре раза, я, наконец-то, улеглась на спину, на ощупь нашла выключатель ночника — глаза закрыла до того, как протянула руку. И тут же обнаружила Богдана. Он сидел на полу в позе лотоса, в своей длинной ночной рубашке (Богдан не признавал пижам, спал только в рубашках), растянутой на его торчащих коленях — с закрытыми глазами, с вывернутыми вверх расслабленными ладонями на этих коленях; и он улыбался.
— Представь, Фло, до середины пятнадцатого века люди не знали книг. Все, что считалось необходимым запечатлеть, было рукописно и хранилось при монастырях в свитках. Если бы Иоганн Гутенберг не вознамерился напечатать Библию, для чего была сооружена типография в Майнце, кто знает, как бы развивалось человечество. Все сведущие люди впоследствии понимали, что на свете должна существовать только одна книга — книга книг — Библия, но какое же это искушение — напечатать, например, энциклопедию Дидро и сборник кулинарных рецептов, а потом посмотреть, что из этого выйдет.
— Если я открою глаза, ты исчезнешь?
— А если я открою глаза? — улыбнулся Богдан. — Что будет с тобой? Кто попутал миры и пришел не в свой? Может быть, ты умерла, как только трещина в фаянсе объяснила тебе зыбкость и непрочность мира? А может быть, я воскрес, родившись где-то в Калифорнии правнуком Аквинии? И сейчас захожусь в плаче, с ужасом оглядывая этот мир, — ничего не изменилось! Люди все еще читают книги!
— При чем здесь ты и правнук Аквинии?
— О, это занимательная история. Она вышла замуж вторично за моего двоюродного брата, за Халея. Надо знать упорство и волю этой женщины, чтобы представить себе, как невозможно трудно было найти в Америке кого-то еще с такой фамилией, но ей удалось. Этот мой кузен оказался гремучей смесью, представь — он сын казачки и ирландца! Взял себе почему-то фамилию матери. А еще говорят о твердости ирландского характера! И как только у Аквинии родился первенец, она поспешила сообщить всей родне своей свекрови — то есть оповестить все необъятное Незамаевское о том, что правнука она обязательно назовет Богданом и позаботится, чтобы фамилия у него оказалась — Халей! Почему не внука? О, она хитра, она хотела жить долго и потому связала себя с Богом длительными временными обещаниями. Здравствуй, Фло. Я родился.
Резко сажусь в кровати и открываю глаза.
Никого.
— Ну, здравствуй, — говорю я.
Встаю, расправляю простыню, взбиваю подушку, ложусь на спину. Таращусь в потолок, едва угадываемый в слабом свете фонаря где-то на улице.
Если очень постараться, я вспомню ту историю. Итак, Анна запустила своей шляпой над крестами русского кладбища в Париже; Богдан вернулся в Москву; Аквиния уже собрала чемодан…
— Ты что, не пытался ее вернуть? — удивилась я тогда.
— Я уже был занят другой женщиной. Я выискивал возможности еще раз съездить в Париж, и мне это удалось, пока развод с Аквинией не состоялся. Через три месяца я — на месте, а Анны и след простыл. Оказывается, она тоже сообщила своему мужу, что целовалась на кладбище с племянником Ольги Халей, что это было “жутко романтично”, что она уходит от него и просит ее понять и не устраивать скандалов на международном уровне.
Муж Анны оказался, кстати, не послом, как она везде объявляла, а его ближайшим помощником. От мысли, что придется ехать в Россию для развода, у него начинались эпилептические судороги. Мы встретились в уличном кафе. Этот человек мне сразу не понравился, хотя и вызывал смутное сочувствие и жалость. Больше всего ему хотелось миновать как-нибудь бумажную
