А.и Б. Стругацкие. Собрание сочинений в 10 томах. Т.1

я кладу в портфель… портфель крокодиловой кожи… вот так. Он будет лежать на столе в рубке. Вы слышите меня?
— Я вас хорошо слышу, профессор.
— Вот так. Заранее благодарен вам, мистер Лу. Теперь еще одна просьба. На Земле, когда вы вернетесь… вернетесь…— Последовала пауза, слышалось частое всхлипывающее дыхание Ллойда.— Простите, мистер Лу… Когда вы вернетесь, вас, вероятно, навестит моя жена, миссис Ллойд… и сын. Передайте им мой последний привет… и скажите, что я был на посту до конца. Вы слышите меня, мистер Лу?
— Я слышу вас, профессор.
— Вот и все… Прощайте, мистер Лу! Прощайте все, кто меня слушает! Желаю всем счастья и удач!
— Прощайте, профессор. Я преклоняюсь перед вашим мужеством.
— Не нужно таких слов… Мистер Лу!
— Слушаю вас.
— Пеленгатор будет работать без перерыва.
— Хорошо.
— Люки вы найдете открытыми.
Пауза.
— Хорошо, профессор.
— Вот, кажется, все. Уанс мо, гуд бай!
Наступила тишина.
— Мы… никак не успели бы? — спросил Быков, еле шевеля одеревеневшими губами.
Никто не ответил. Молча спустились они в кают-компанию, молча расселись по углам, стараясь не глядеть друг на друга. Скоро к ним присоединились Ермаков с Крутиковым. Быков едва сознавал, что делается вокруг. Мысли его были прикованы к картине, услужливо нарисованной воображением: хрипя и задыхаясь, седой человек ползет по коридору, открывая одну за другой массивные стальные двери. Перед последней дверью — наружным люком — он останавливается, оглядывается назад помутневшими глазами. В дальнем конце коридора виден край стола, на котором поблескивает под лампой портфель крокодиловой кожи. Человек проводит по лбу трясущейся рукой и в последний раз глубоко вдыхает разреженный воздух.
— Алексей Петрович!
Быков вздрогнул и оглянулся. Ермаков озабоченно наклонился над ним:
— Ступайте-ка в свою каюту и постарайтесь уснуть.
— Иди, Алексей, иди. На тебе лица нет,— сказал Дауге.
Быков послушно встал и вышел. Проходя мимо трапа, ведущего в рубку, он услыхал, как Богдан монотонно повторял:
— Вэ-шестнадцать, Вэ-шестнадцать, я «Хиус». Вэ-шестнад-цать, я «Хиус». Даю настройку…
В кают-компании Ермаков сказал со вздохом:
— Я встречал Роберта Ллойда. Недавно. Хороший межпланетник. Незаурядный ученый…
— Светлая ему память! Он хорошо держался,— тихо проговорил Юрковский.
— Светлая ему память…
После короткого молчания Дауге вдруг вскочил на ноги:
— Черт знает что! Мне кажется, что мы застыли на месте. Провалились куда-то, и нас засыпало…
— Не паникуйте, Дауге,— устало усмехнулся Ермаков.
Обедать никто не захотел, и скоро Ермаков первым поднялся, чтобы идти к себе. Крутиков положил руку на плечо Юрков-ского и сказал виновато.
— Похоже на то, что ты был прав, Володя.
— Пустяки,— проговорил тот.— Но вот вам еще одна загадка, товарищи.
Все вопросительно поглядели на него.
— В чем дело?
— Лу сказал, что у него только направленный передатчик, так?
— Так.
— А ведь мы хорошо слышали его.
Михаил Антонович раскрыл рот и растерянно оглянулся на Ермакова.
— А почему бы и нет? — спросил Дауге.
— А потому, дружок, что «Хиус» по отношению к Лу находится совсем в другом направлении, нежели корабль Ллойда. Направленный радиолуч никак не должен был бы добраться до нас.
Дауге взялся за голову:
— Достаточно загадок! Это уже, наконец, невыносимо!
Но Ермаков и Михаил Антонович сейчас же отправились в рубку, захватив с собой Юрковского. 

Связь наладилась через сутки так же неожиданно, как и прервалась. По-видимому, «Хиус» миновал «заколдованное место» — странную область в пространстве, обладающую неизвестными еще свойствами в отношении радиоволн. В кают-компании много спорили об этом неслыханном явлении, было выдвинуто несколько предположений, в том числе и явно нелепых (так, Дауге объявил, что все члены экипажа стали жертвами массового психоза), а Юрковский принялся разрабатывать гипотезу каких-то четырехмерных отражений, пытаясь с помощью лучшего на борту математика Михаила Антоновича Крутикова ввести «физически корректное понятие точки пространства», через которую электромагнитные колебания проходили бы только в одну сторону. Что же касается Быкова, то первое время он чувствовал себя оскорбленным равнодушием товарищей к гибели Ллойда. Ему представлялось чуть ли не кощунством разговаривать о теориях и формулах