Один из лучших романов жанра, абсолютно достоверно показывающий наше возможное будущее. Из-за случившегося апокалипсиса мир полностью изменился. Город и его жители поделены на Тихую Москву и Сектор.
Авторы: Лестер Андрей
фингал у меня под глазом. – А это откуда?
Он поднял руку, чтобы показать на синяк, а может быть, и коснуться его, но совершенно неожиданно для самого себя я мгновенным инстиктивным движением левой руки остановил его. И сам испугался.
– Да так, с велосипеда упал, – извиняющимся тоном пояснил я.
– С велосипеда, значит? Серега! – крикнул мужчина.
В открытой двери одной из квартир появился еще один мужчина, не такой широкий в плечах, но выше первого почти на полголовы.
– Серега! Смотри, какое чудо к нам пожаловало.
– Э‑э, стой, – сказал Серега, – подожди. Я его знаю, он безобидный. Это рюкзачник. Ваня. Правильно я говорю? – спросил он у меня.
– Правильно, – ответил я, облегченно сглотнув.
– Ты к Вике? Ее нет дома.
– Нет, я к Никите.
– Зачем?
– У меня есть к нему важный разговор.
– Какой?
У меня было полное ощущение, что я нахожусь в Секторе. Ни разу за последние пять лет в Тихой Москве я не слышал, чтобы хоть кто‑нибудь разговаривал с кем бы то ни было подобным образом.
– Ну, у меня же разговор к нему, а не к вам, – сказал я, несколько оправившись. – Вот я ему и скажу.
Высокий Серега оглядел меня с ног до головы.
– Ладно. Давай проведу тебя, – сказал он, и мы вдвоем поднялись на девятый этаж и постучали в дверь Чагина.
Никита сразу узнал меня. И сразу же скроил свою презрительную надменную мину.
– Ваня, тебе сказали, что Вики нет? – спросил он.
– Сказали, но у меня к тебе важный разговор.
– У тебя? Ко мне? Важный?
Я вспомнил, что еще до Переворота, в цифровой России, на Чагина было совершено нападение. В темном подъезде, двое или трое с обрезками труб. Правда, в тот раз нападавшим не повезло, но все равно я их понимал.
– Да, у меня, – ответил я. – И это действительно важный разговор.
Я кивнул в сторону Сереги, намекая, что он должен уйти и оставить нас наедине, но Чагин на мой кивок отреагировал кривой усмешкой:
– Мы тебе что‑то должны? Или новенький дезодорант нарыл?
– Никита. Я прошу меня выслушать.
– Зачем? Мне не о чем с тобой говорить.
– Пожалуйста, у меня важное сообщение, – сказал я.
– У тебя? У тебя, дружище, не может быть важных сообщений.
– Ты ошибаешься. Еще раз прошу тебя, давай поговорим.
– Ваня, я ошибся только один раз, – сказал Чагин. – Когда разрешил тебе в моем доме заниматься своей мерзкой торговлишкой….
– Я совсем не поэтому пришел. Это важно…
– Серега, уведи его, пожалуйста, – сказал Чагин. – «Важно»! У него, Серега, в принципе не может быть ничего важного за душой.
– А вдруг? – неожиданно заступился за меня Серега.
– Не может, – настаивал Чагин. – Он не способен ни на что важное.
– Может, и не способен, – согласился Серега, – но у него может быть какая‑нибудь информация.
– Если бы у него была такая информация, он бы не пришел. Испугался бы, струсил. До свидания, Ваня. Больше не приходи.
Никита повернулся и закрыл за собой дверь. Серега провел меня к лифту. Я спустился вниз, молча сел на велосипед, махнул Наде рукой, и мы поехали домой.
Дождь закончился. Солнце блистало сквозь тучи, на легком ветру покачивались розовые цветки ленкоранской акации, похожие на вымокших попугайчиков, но мне этот мир совсем не казался таким уж райским.
Через несколько часов, несмотря на то что день клонился к вечеру, я привычно собрал вещи, накинул на плечи рюкзак и ушел искать Анфису. Один.
Часть вторая
1
Электрички теперь ходили редко. В этот день, в воскресенье, до Орехово‑Зуево шли всего две. Первая – утром, вторая – вечером. Я взял билет на вторую и, естественно, последнюю.
Но когда я зашел в вагон, то подумал, что для этого направления достаточно было бы и одного рейса в день. Во всяком случае, какая‑то из двух электричек определенно была лишней. В вагоне, кроме меня, никого не было. Ни единого человека. Стало даже немного жутковато, и я подумал было, не перебраться ли в какой‑либо другой вагон, где, возможно, есть люди, но пересилил себя и остался на месте. Может быть, оно и к лучшему – не буду светить своим фингалом, успокаивал я сам себя.
После Переворота я ни разу не садился в электричку и поэтому немного волновался, смутные воспоминания, ностальгия и все такое зашевелились где‑то в районе сердца. Однако когда мы тронулись, я понял, что в такой электричке я не ездил никогда и к моим воспоминаниям этот поезд не имеет никакого отношения.
Здесь не было пивных потеков на полу, никто не ходил по проходам, предлагая купить всякий хлам, не пели под гармошку семилетние азиатики.
