А я верну тебе свободу

чем собственно адвокатов.

Редька уже ждал меня в ресторане, сидя в одиночестве за столиком на двоих.
— Здравствуйте, Юля, — сказал, подняв голову. Перед ним стоял штофчик с водкой, и он уже явно к ней приложился, не дожидаясь меня. Но я за рулем в любом случае пить не собиралась. — Заказывайте, что хотите.
— О чем вы хотели со мной побеседовать? — спросила я. Мне не терпелось это узнать. В сумке был включенный диктофон.
Креницкий хлопнул очередную стопку водки (в одиночестве и только занюхивая, хотя на столе и стояла тарелка с рыбным ассорти), долго смотрел на меня слегка помутившимися глазами, потом выдал:
— Только честно скажи: ты все придумала?
Серега — сопляк, ему это не потянуть. А, Юля?
Я тебя уважаю. Уважаю, слышишь? Но такое не прощают. И не спускают. Это-то ты понимаешь? За такие дела голову снимают. Ясно тебе, журналистка?
«Начался пьяный бред? Это сколько ж времени он пьет? Штофчик, похоже, не первый».
А Креницкий продолжал нести ахинею, признаваясь, что всегда терпеть не мог журналюг, в особенности женского пола, и никогда их близко к своей персоне не подпускал. «Да кому ты интересен-то, старый козел?» — хотелось спросить мне, но сдерживалась — и не потому, что за козла можно ответить.
К великому сожалению Павла свет Степановича, в его пусть не ближнее, а дальнее окружение затесалась одна журналюга. «Это я, что ли?»
И как он допустил женитьбу на единственной дочери человека, до этого имевшего связь с журналюгой? «Ну и выражения! Какие мы официальные». Следовало ожидать от журналюги какой-нибудь пакости. «Он долго будет обо мне в третьем лице говорить?» И вот дождался. А журналюга, змея, акула пера, так называемая, барракуда эфира, полтора года планы мести вынашивала, думала, что бы такое выкинуть, и вот, воспользовалась крупным шансом. Хитро, конечно, придумала, вынужден признать Павел Степанович. Но поскольку теперь все шишки валятся на бедного Павла Степановича, он это дело так не оставит.
Нам принесли салат. Я последовала старой доброй истине «А Васька слушает да ест». Не пропадать же добру? И вообще я всегда придерживалась мнения, что пусть лучше поганое брюхо лопнет, чем хороший харч пропадет. Редька принялся за очередной штофчик, любезно принесенный официантом, продолжая свои рассуждения вслух. Я слушала, диктофончик работал.
Я даже кассетку успела перевернуть так, что Редька не заметил, хотя он, по-моему, вообще ничего не замечал, и мне было непонятно, зачем он меня позвал. Или ему просто требовался слушатель?
Сереге была дана уничижительная характеристика, дочери и жене, правда, тоже досталось.
Не знаю уж, почему Колобов мне вчера рассказывал про трепетное отношение Павла Степановича к Сереге и с чего он взял, что Редька смотрит на Татаринова как на сына. Судя по тому, что теперь говорил Редька, ни о каких теплых отношениях речи не шло. Редька считал Серегу проходимцем, причем глупым проходимцем, не способным просчитать на два шага вперед. Серега, по мнению Редьки, мог что-то быстро схватить — то, что плохо лежит, но на серьезное дело, постоянное получение высоких прибылей — не способен. А что пел мне сам Серега? «Отношения, можно сказать, чисто партнерские».
Ха-ха.
Потом Павел Степанович перешел к Колобову, который теперь собирается сожрать бедного Редьку с потрохами. И ведь даже не подавится, сволочь. «Хоть сразу стреляйся», — с грустью добавил Павел Степанович.
— Но не дождется! — тут же взревел он и грохнул кулаком по столу.
Все, находившиеся в зале, на нас обернулись.
Я продолжала невозмутимо есть. Как Васька.
Редька погрозил пальцем у меня перед носом и заявил:
— Стреляться не буду! Слышишь, падла?
Ни стреляться, ни давиться, ни колоться, ничего! Всех урою! И бабки найду! Сам найду! Сам!
И ни с кем делиться не буду! Вот так-то, падла.
Внезапно у Редьки зазвонил сотовый. Он тупо уставился на трубку, потом пододвинул ее ко мне.
— Скажи: не адекватен. Все!
Далее последовала фаза «мордой в салат».
Салат, мы, правда, уже доели, и получилось в свининку с картофелем фри. Официант тут же подскочил и вопросительно посмотрел на меня.
— Оставьте, пусть полежит, — махнула рукой я. — Отдохнет и встанет.
Редька издал трель молодецкого храпа, а я все-таки ответила на звонок: кто-то настойчиво добивался Павла Степановича.
Звонивший не очень удивился женскому голосу и велел позвать хозяина. Я попыталась намекнуть на сложившуюся ситуацию.
— Буди его немедленно, шалава! — рявкнул удивительно «вежливый» собеседник, не удосужившийся представиться.
— Не будится, — сказала я.
Мою маму