Сосланный из дивного нового мира Земли на отсталую планетку на краю галактики, Александр Торнвальд не мог даже предположить, что его ожидает в дальнейшей жизни. Честь и отвага станут, и наградой, и наказанием для человека, который решится избрать собственный путь и не стать марионеткой в чужих играх.
Авторы: Петровичева Лариса
Софье стало грустно. Кончики пальцев на руках и ногах почему-то начало покалывать, и в ступнях и ладонях стал копиться странный сухой жар.
— Шани, а что вы тогда во дворе сказали про крыло? — спросила Софья. Сейчас вместо своего собеседника она видела только его силуэт — темный, темнее вечера.
— А, это стихи, — произнес Шани, и Софья услышала бульканье отвара, который наливался из чайника в чашку. Интересно, откуда у Худрун фарфор?
Тепло медленно поднималось от ладоней по рукам, а на живот будто грелку положили. Софья ощущала, как в душе что-то звенит.
— А вы их помните? — спросила Софья.
— Как там было-то…, — промолвил Шани, припоминая, и через пару минут произнес:
В полях порхая и кружась,
Как был я счастлив в блеске дня,
Пока любви прекрасный князь
Не кинул взора на меня.
Мне в кудри лилии он вплел,
Украсил розами чело,
В свои сады меня повел,
Где столько тайных нег цвело.
Восторг мой Феб воспламенил
И, упоенный, стал я петь…
А он меж тем меня пленил,
Раскинув шелковую сеть.
Мой князь со мной играет зло.
Когда пою я перед ним,
Он расправляет мне крыло
И рабством тешится моим.
— Как красиво! — воскликнула Софья. Она очень любила стихи, и маленькая девичья библиотека поэзии в приюте Яравны была прочитана ею от корки до корки. — А кто это написал?
Она не видела лица Шани, но Софье вдруг показалось, что он мягко улыбнулся.
— Я.
— Не может быть! — рассмеялась Софья. — Неужели? Вы не похожи на поэта!
— А на кого я похож? — весело спросил Шани. — На злобного маниака, у которого единственная радость — это пытать и мучить женщин?
Это предположение рассмешило Софью до слез.
— Конечно, нет, — промолвила она, отсмеявшись. — Вы хороший. Но не поэт.
— И где же тогда автор этих стихов?
— Не знаю, — призналась Софья. — Должно быть, сидит где-нибудь в вашей канцелярии и пишет новые строчки. Или путешествует по южным землям. Или охотится на полярных медоедов…
Некоторое время они лежали на своих одеялах молча. Из домика ведьмы тянуло тонким лекарственным запахом: Худрун трудилась в поте лица. «Ух-хуу! Ух-хуу!», — прокричала какая-то птица, и Софья услышала мягкое хлопанье тяжелых крыльев. В окошко видны были звезды, щедрыми гроздьями рассыпанные по небу, а во дворе будто бы кто-то ходил: то ли лесные духи, то ли наступающее лето.
— Вы спите? — тихонько спросила Софья. Казалось, прошла вечность, прежде чем Шани негромко ответил:
— Нет.
Жар во всем теле становился невыносимым, но Софья не хотела, чтобы он прекращался. Ей было одновременно и больно, и хорошо — она и не знала, что так бывает. Медленно проведя ладонью по шершавому одеялу, Софья ощутила, как пальцы тонут в сухом щекочущем сене. Будто бы по своей воле рука двинулась дальше, осторожно раздвигая шуршащие стебельки, пока не наткнулась на пальцы Шани и не сжала их.
— Это сон, — сказала Софья глухо. — Мы просто спим.
В окошко заглянула золотистая полная луна — самым краешком. Увидела, что происходит в сарайчике, и смущенно прикрылась тучкой.
Глава 10. Нет повести печальнее на свете
Лушу нравилось быть правителем.
Он слишком засиделся в принцах — все-таки тридцать восемь лет, это не шутки — и теперь с удовольствием подписывал указы и распоряжения своим именем, принимал верительные грамоты послов и командовал армейскими парадами. К сожалению, на любимые забавы, вроде охоты, времени почти не оставалось: он лишь теперь понял, насколько занят был его отец государственными делами. Практически все требовало вмешательства, тщательного и вдумчивого рассмотрения, и Луш частенько возвращался в свои покои уже заполночь, когда ее величество уже спала сном младенца. Змеедушец разбери, да ему теперь и напиться как следует было некогда!
Впрочем, если говорить откровенно, то оно того стоило. Глядя на свое отражение в зеркале, Луш видел не привычного себя — крепко сбитого неуклюжего мужика, которого разве что темной ночью и с закрытыми глазами можно было назвать красивым или привлекательным, а гордого венценосца: не тучного, а вальяжного, не разожравшегося, а солидного, не безобразного, а благообразного. На прежнего вечного принца-неудачника смотрел истинный государь. Скромное обаяние верховной власти его не подводило.
Во время коронации Луш здорово трусил. Он так и ждал, что, когда патриарх возьмет в руки государев венец и спросит «Есть ли кто-то, кто хочет взять его? Выйди и возьми или молчи вечно» — двери кафедрального собора распахнутся, и войдет проклятый Торн, небрежно помахивая новым указом
