Ад да Винчи

уже и заложил? – спросил я его как бы в шутку.
Только тут он на меня обратил внимание, взглянул удивленно, как будто камень заговорил или кисть в его руке.
– Может, и заложил… – ответил тихо.
И так страшно мне стало от этих слов, что показалось, будто среди лета зима наступила.
И задумался я, не следует ли рассказать об этой беседе отцу Доминику…»
Снова в записях последовал пропуск.
И опять они возобновились с полуслова:
«…Пресвятая Дева! До сих пор трясутся руки, и сердце колотится, будто кто меня сглазил.. Джакомо, мошенник, рылся в чужих сундуках. Я его застукал и хотел как следует вздуть, но тут увидел… О, Матерь Божия, спаси меня и помилуй!
Джакомо открыл сундук Чезаре да Сэсто и достал оттуда доску, обернутую холстиной. Как я в горницу вошел, он эту доску выронил и бросился наутек. Холстина с той доски упала, и я разглядел, что на доске написана картина, вроде как копия той Мадонны, что недавно закончил Учитель. Подумал было я, что Чезаре копировал Мадонну, дабы лучше изучить мастерство Учителя, и хотел завернуть картину и убрать ее обратно в сундук. Взял ее в руки и только тут как следует разглядел…
Лик Мадонны точь-в-точь, как на той картине, что написал Учитель, и одежды ее таковы же, и задний план – два полукруглых окна с пробегающими по небу облаками.
Но там, где Учитель изобразил Святого Младенца, коему и надлежит быть на руках у Пресвятой Девы, этот еретик Чезаре поместил такое чудовище, страшнее которого не приходилось мне видеть ни в страшном сне, ни в теплице Учителя, куда помещает он всевозможных редкостных гадов. Страшное это создание, о двух головах, обеими пастями своими яд источает, взор же его лучится такой злобой, что руки мои ослабели и уронил я кощунственную картину.
И тут сзади послышались шаги, и появился Чезаре.
– Все вынюхиваешь? – проговорил он обманчиво спокойно. – Ох, Марко, Марко, не доведет тебя до добра длинный нос!
Не стал я ему объяснять, как это получилось и что я не по своей воле увидел его картину.
Ох, хоть бы вовек ее не видеть! А только спросил, вспомнив прежний разговор:
– Неужто заложил ты душу, как грозился?
– А хоть бы и заложил! – рассмеялся он в ответ. – Не потерявши души, не обретешь! Зато вижу, что есть душа в этой картине. Вон как ты трясешься! Будто воистину дьявола увидел!
– Разве же это душа? – ответил я, как только собрался с силой. – Это тьма черная, зло кромешное, а не душа! Вот в той картине, с которой эта списана, – вот в ней есть душа, и во взоре Пресвятой Девы, и в чистом лице Младенца! А ты над ними только надругался! Только грязью их забросал, будто можно святыню грязью запачкать! Она чистотой своей от любой грязи оборонится!
– Ох, Марко, Марко! – прошипел он в ответ. Что ты понимаешь! Никогда тебе не стать художником, занимайся лучше овсом для лошадей и капустой для супа! Это для тебя в самый раз, не зря Леонардо поручил тебе вести хозяйство! А что есть добро и что есть зло – того тебе никогда не понять, то не по твоему разуму! И кому я душу заложил и кто на этой картине изображен – о том ты никогда не узнаешь! А если хочешь выдать меня отцу Доминику – так не держу, вольному воля! – и страшно так улыбнулся, как будто смертью мне пригрозил.
И понял я, что ничего не расскажу отцу Доминику, хоть и добр он, и умеет выслушать, так что сразу легче становится на душе, потому что не захочу больше вспоминать ту картину, и не захочу видеть ее, и не захочу ни с кем о ней говорить.
А только потом, под вечер, когда я все дела переделал, и конюшню проведал, и теплицу Учителя – только тогда вспомнил я, откуда у Чезаре такие страшные мысли могли появиться.
Жила в Милане, неподалеку от нас, одна знатная донна. Не буду даже имя ее поминать, не хочу будить зло к ночи. Жила она вместе со своим родственником, почтенным старцем, и нередко к нам приходила, то с одним, то с другим делом. Хотела было Учителю портрет свой заказать, да он не взялся, не в духе был. Хотя и была эта донна на диво хороша собой. В отсутствие Учителя не раз виделась донна с его учениками, перекидывалась парой слов и смеялась их шуткам, словно звенела серебряным колокольчиком. Чаще других говорила эта донна с Джиованни нашим Бальтраффио. И рассказывала ему всякие чудеса и небылицы про страны Востока, где она побывала, и про людей тамошних, и про зверей диковинных, и про дворцы восточных владык, по сравнению с которыми дворец нашего герцога – все равно что хижина простолюдина. А потом кто-то донес отцу Доминику, что донна та ведьма и еретичка и летает по ночам на шабаш, где совокупляется с дьяволом. И отец Доминик призвал ее на суд, и суд признал ее виновной, и отправил на костер. Потому как отец Доминик добр и всем сердцем грешников жалеет, и не хочет допустить, чтобы горели они в огне