Ад да Винчи

и в то же время чего-то страшились.
Старыгин медленно двинулся вперед, стараясь ни с кем не сближаться, старательно обходя облаченные в длинные плащи фигуры.
Там, в дальнем конце зала, под витражом, изображающим древнее чудовище, стояло что-то вроде алтаря, на котором виднелась огромная книга в черном кожаном переплете. Возле алтаря на каменных плитах тускло светилась жаровня из кованой меди, и над ней курился голубоватый дымок, медленно расползаясь по залу. Позади алтаря, возле самой стены, стоял громоздкий саркофаг из черного камня.
Двигаясь к алтарю, Дмитрий Алексеевич случайно бросил взгляд на стену и разглядел покрывавшую ее каменную резьбу.
Он никогда не видел ничего подобного. Вся стена была покрыта переплетающимися, извивающимися чудовищами – василиски, амфисбены, мантикоры и другие адские создания сражались между собой, совокуплялись, пожирали друг друга, перетекали одно в другое, превращались в новых, еще более чудовищных монстров. Вот василиск с чудовищным хвостом амфисбены, вот другой – с двенадцатью когтистыми лапами, а у этого выросли за спиной кожистые крылья летучей мыши…
Старыгин вздрогнул и отвернулся от стены, пораженный и взволнованный страшной фантазией древнего мастера.
Неожиданно в высоте, над головами присутствующих, раздался долгий, протяжный, тоскливый звук, напоминающий колокольный звон, но чем-то неуловимо от него отличающийся. Этому звуку ответили хриплые голоса труб.
Все присутствующие затихли и замерли, дружно повернувшись в сторону алтаря.
На возвышении за алтарем появился еще один человек. Так же, как остальные, он был одет в длинный черный плащ с капюшоном, закрывающим лицо, но в его фигуре, в его осанке чувствовались уверенность и сила.
Старыгин понял, что это – тот же самый человек, которого он видел в Риме, в святилище под катакомбами святой Присциллы, тот, кого Азраил называл Повелителем.
Звуки труб смолкли, и Повелитель поднял руку, как бы требуя внимания. Впрочем, это было совершенно излишне, все взоры и так были прикованы к нему, все присутствующие и так внимательно ловили каждое его слово.
И тогда он запел.
Старыгин внутренне был готов к тому, что произойдет, потому что помнил сцену в катакомбах, но все равно та странная песня, что зазвучала в каменных стенах святилища, невольно захватила его. Напоминающая католический хорал, но несравненно более древняя и мрачная, эта песня наполнила его тоскливым предчувствием чего-то ужасного и неминуемого и вместе с тем вызвала желание присоединиться к мрачному хору, стать одним из посвященных, слиться с ними… Казалось, что стены расступились, вокруг раскинулась безграничная степь, по которой бежали люди с пылающими дымными факелами, то ли кого-то преследуя, то ли от кого-то убегая, и Старыгин был одним из них…
Он почувствовал опьянение от этого бега, его голова кружилась, казалось, еще немного, и он утратит самого себя, утратит собственное «я», сольется со своими попутчиками, со своей стаей…
Он встряхнул головой, сбросив жуткое наваждение, и огляделся. Все окружавшие его люди были захвачены пением, они раскачивались в такт мелодии, у некоторых упали капюшоны и стали видны лица – мужские и женские, старые и молодые, но одинаково опустошенные, с полузакрытыми глазами…
Старыгин повернулся к алтарю и увидел Повелителя. Он один не пел; начав эту древнюю песню и убедившись, что все присутствующие подхватили ее и подпали под ее власть, он замолчал и теперь медленно обводил зал взглядом, как бы проверяя свою паству. Вот он повернулся в сторону Дмитрия Алексеевича. Лица его по-прежнему не было видно, но из темноты, скрывающейся под капюшоном, блеснули яркие, внимательные, все замечающие глаза. Старыгин приоткрыл рот, делая вид, что подпевает своим соседям, и всей своей фигурой изобразил опьянение древней музыкой. Тем не менее внимательный взгляд Повелителя подозрительно задержался на нем, и только через бесконечно долгую секунду переместился дальше.
Оглядев свою паству, Повелитель отступил в сторону и бросил на тускло рдевшую рядом с алтарем жаровню несколько крупных красноватых зерен. Струящийся над жаровней сизый дым стал гуще. Старыгин почувствовал его сладковатый, дурманящий аромат и невольно задержал дыхание.
Пение прекратилось так же неожиданно, как и началось. Несколько секунд в зале царила напряженная, гнетущая тишина, затем люди зашевелились, как бы оживая или просыпаясь после тяжелого, мучительного сна, полного кошмаров.
И тогда, не давая им опомниться, Повелитель заговорил.
– Братья! Вы верно и преданно служили мне. Нет, не мне – вы служили нашему общему Повелителю, более древнему, чем сама