Александрин. Яд его сердца

дрожь, он начинает покрывать её поцелуями, опаляя нежную кожу, заставляя выгибаться ему навстречу, лишь бы снова и снова ощутить прикосновения жадных губ.
Понимаю, что близость эта запретная, но желание быть с ним, почувствовать его внутри себя сковывает волю.
Моран неторопливо проводит языком по ареоле соска, а потом медленно вбирает его в себя. И при этом смотрит на меня тёмными пронзительными глазами. Такими же тёмными, как и узор татуировок, вырисовывающийся на стальной груди и плечах во мраке спальни. От этого взгляда я возбуждаюсь даже больше, чем от любых ласк. Чувствую тяжесть ладони на другом, сладко ноющем полушарии. Требовательные пальцы, горячие, немного шероховатые, задевают тугую горошину соска, и мне кажется, что я сгораю заживо. Огонь растекается по венам, концентрируясь внизу живота.
Безумные, незнакомые ощущения, от которых кружится голова и сердце колотится, как сумасшедшее.
Безумная я.
Мне бы оттолкнуть его, собрать воедино остатки здравого смысла и велеть остановиться, но мысли лишь об одном: что будет, когда я почувствую его внутри себя. От мимолётного, бесстыдного образа, мелькнувшего в сознании, с губ срывается стон удовольствия.
И мне больше не хочется сопротивляться. Зарываюсь глубже пальцами в его волосы, когда Страж, задрав подол моей сорочки, оставляет дорожку из поцелуев на внутренней стороне бедра. Снова и снова, намеренно не касаясь самого сокровенного и тем сильнее распаляя меня, изнывающую от страсти, уже готовую принять его в себя.
Покориться.
— Возьми меня, — шепчу, словно в бреду. — Возьми, — умоляю.
Вскрикиваю от невозможного, невероятного наслаждения, когда кончик языка, дразня, касается самой чувствительной, пульсирующей желанием точки. Ещё и ещё, умело подталкивая к наивысшему пику блаженства. Кричу, повторяя его имя, а он всё не перестаёт меня ласкать, доводя до умопомрачения…
…И тут я просыпаюсь с его именем на губах.
— Александрин! Ну сколько можно?! Ты вообще думаешь нам открывать?! — бушевали за дверью сёстры.
Я шумно выдохнула, тщетно пытаясь прогнать отголоски желания, разливавшегося по телу. Сорочка была влажной, тонкий шёлк прилип к коже, остужая разгорячённую плоть. Кружевной подол был задран, ну прямо как в моём непристойном сне. Кажется, сама того не осознавая, я ласкала себя, бесстыдно рисуя в мечтах образ искусителя-Стража.
Даже обида на Морана не отрезвляла.
Единая, да что же со мной происходит?!
— Александрин!!! — голос Лоиз взметнулся на октаву выше, перейдя в оглушительный визг.
Страдальчески застонав, пошла открывать своим истязательницам, так жестоко прервавшим мой сон. Который я боялась и в то же время жаждала досмотреть до конца.
Губы пылали от поцелуев, по телу пробегала дрожь, стоило вспомнить прикосновения сильных рук. Словно ночное видение являлось не плодом моей фантазии, а безумной реальностью.
Огляделась настороженно, не без оснований опасаясь обнаружить в своей опочивальне его бесстыжее чародейство. Ведь как-то же он вчера сюда проник.
— Чего это ты вся красная? — с порога приступила к досмотру Лоиз, а Соланж участливо поинтересовалась:
— Заболела? Может, у тебя жар? — прижала ладонь к моему покрытому испариной лбу.
— Обидно будет, если сляжешь с простудой. Я слышала, как месье де Лален обсуждал с маркизом предстоящую охоту и пикники в лесу. Уверена, будет весело! — расцвела счастливой улыбкой Лоиз.
В то время как Соланж глубокомысленно констатировала:
— Нет, вроде бы холодная.
Странно. А такое ощущение, будто внутри меня заточено пламя, которое сжигает медленно, но верно, грозясь превратить в жалкую кучку пепла.
Может, я действительно больна? И имя этой болезни — «любовная лихорадка».
Оказывается, близняшки явились за тем, чтобы поразвлекать меня до прихода портнихи, а заодно порасспрашивать о вчерашней прогулке с его обольстительной светлостью. Вероятно, установку получили от маменьки. Вместе с приказом выяснить, почему за ужином мы с маркизом и парой слов не перекинулись.
А о чём нам с ним говорить?!
Каяться и объясняться Моран не спешил. А мне, понятное дело, просить прощения было не за что. Ведь не я же вела себя так по-хамски.
Вот мы и сидели по разные стороны длинного стола, принципиально не глядя друг на друга. Вернее, это я делала вид, что в упор не замечаю своего суженого, что не мешало тому внаглую меня рассматривать.
Стоило подумать о Страже, как перед внутренним взором возникла всё та же сладострастная картина, захватившая в плен моё сознание.
Ну прямо наваждение какое-то.
После ужина по настоянию Мари