Александрин. Яд его сердца

благоверной.
— Ты ведь сделаешь это ради меня? — развеяла тишину комнаты фраза, произнесённая томным глубоким голосом.
Дождавшись молчаливого кивка, эта бесстыдница начала обнажаться прямо у меня на глазах. Взяв мужа (моего!) за руку, соблазнительно виляя округлыми бёдрами, подвела его к (моей!) кровати.
Я вскочила на ноги, точно ошпаренная. Зажмурилась, не желая видеть, как Страж обнимает Серен и начинает неистово её целовать, и больше всего на свете страшась того, что должно было за этим последовать.
Какой-то кошмар! Глупые, глупые видения!
— Ваша светлость, что с вами? Вы такая бледная, — послышался, словно издалека, встревоженный возглас служанки.
Я продолжала трусливо жмуриться. Лишь когда Мадлен подошла ближе и осторожно коснулась моего плеча, с усилием заставила себя приоткрыть веки. Опасливо взглянула на девушку, после чего перевела взгляд на кровать.
Нет, никакого непотребства на ней замечено не было. Только смятые простыни с нарядной вышивкой в виде фамильного герба его светлости и заманчиво поблёскивавший в шёлковых складках кулон, который Моран вчера в порыве страсти непонятно зачем с меня сорвал.
— Помоги мне собраться, Мадлен, — наконец заставила себя отмереть. — И вели подать экипаж. Я еду на прогулку.
— Но как же… — начала было девушка, однако осеклась под строгим, нетерпеливым взглядом своей хозяйки.
Всё ещё пребывая под впечатлением от миража, я добрых полчаса куклой стояла посреди спальни, пока Мадлен наряжала меня в синее с золотой отделкой платье. И пока занималась моей причёской, я не шевелясь сидела перед зеркалом, прямая, будто меня, точно барашка, насквозь проткнули вертелом, и всё опасливо поглядывала на постель, ожидая продолжения этого кошмарного наваждения.
Из-за Морана у меня, кажется, совсем крыша поехала.
Отлучившись на несколько секунд, служанка вернулась, держа в руках сафьяновый, с ажурным тиснением футляр, в котором хранился изумительной красоты сапфировый гарнитур — подарок Стража по случаю моего выздоровления.
— Вы так его ни разу и не надели, — в зеркале отразилась добродушная улыбка девушки.
«Было бы куда», — мысленно усмехнулась я и велела, мазнув по серёжкам, перстню и браслету равнодушным взглядом:
— Принеси мой кулон.
— Но он не подходит к этому платью, — снова попробовала возразить служанка.
— Живо! — раздражённо прикрикнула на девицу, у которой на всё было своё мнение.
Обиженно поджав губы, Мадлен поплелась к кровати. Знаю, девушка не виновата, что у меня плохое настроение, и я не должна была на ней срываться. Но когда дело касалось моего украшения, моего талисмана, я, можно сказать, становилась крайне чувствительной. И вспыльчивой. Без кулона чувствовала себя словно раздетой догола.
Моран утверждает, в столице сейчас неспокойно. То ли пытается меня запугать и таким образом вынудить сидеть дома, то ли и правда кто-то призывает демонов. И хоть я не собираюсь куковать здесь, как птичка в золотой клетке, но и магической защитой пренебрегать не стану. Раз у самой с магией не сложилось.
Не знаю, с чем у меня там не сложилось, но произошедший тем же утром инцидент значительно поколебал мою уверенность. Набросив на плечи лёгкую накидку с капюшоном, я решительно направилась вниз.
В груди гулко стучало сердце, коленки предательски дрожали, спина взмокла от напряжения. И тем не менее я старалась держаться, как королева, а не пленница в собственном доме, каковой уже давно себя считала.
Минуя ступень за ступенью, с холодным величием взирала на загородившего выход дворецкого — долговязого детину с вредным характером и жутко противным скрипучим голосом, который частенько сотрясал стены кухни, когда Гастон распекал кухарку, или доносился с конюшен — когда отчитывал молоденького конюха по имени Жак, не так давно принятого на службу.
В отличие от месье Гастона, этого верного де Шалонского пса, Жак мне нравился. Нравились его открытая улыбка и весёлый нрав. Не раз юноша поднимал мне настроение какой-нибудь шуткой, когда я в одиночестве изнывала в саду.
И сегодня, только получив приказ, сразу же послушно ринулся его выполнять.
А этот…
— Ваша светлость желает прогуляться в саду? — подбоченившись, дворецкий пошёл в наступление.
— Моя светлость не обязана отвечать на ваши вопросы, Гастон. Будьте любезны, подвиньтесь.
Нахал даже не шевельнулся. Упёр руки в бока и, важно задрав подбородок, заявил таким тоном, будто разговаривал с какой-то бродяжкой:
— Смею напомнить, его светлость запретил вам покидать дом. Боюсь, я буду вынужден просить вас остаться.
— Боюсь, я буду вынуждена