Амулет

поговорить… И вот она сама звонит мне, но так не вовремя!
— Воронцов, ты чего молчишь? — голос Кати посуровел.
— Тебя слушаю… — машинально ответил я, и тут же обругал себя за тупость.
— Эх, Воронцов! Ты не меняешься! Ну, рассказывай, как живешь! Чего у тебя нового? Как съездил?
— Ничего, все нормально! — как можно бодрее ответил я: — Съездил нормально, все в порядке!
— А почему у тебя голос такой грустный? — тихо спросила Катя, и меня захлестнула волна нежности, захотелось все рассказать, поделиться, спросить совета у родного человека, все же мы прожили семь лет вместе, может и не всегда душа в душу, но выкинуть из сердца любимую когда-то, да и сейчас, чего кривить, женщину, было неимоверно трудно. Я с трудом сдержал себя:
— Нет, просто устал с дороги — я недавно только приехал! Ты лучше расскажи, ты-то как?
Катя улыбнулась — я почувствовал это по голосу:
— Ты изменился, Сережа! Не обижайся, но раньше ты был какой-то… ну, инфантильный, что ли? А сейчас я слышу речь не мальчика… Извини, ещё раз! У меня все по-старому. Работаю в своей конторе, шеф хвалит, недавно всем нам, всему отделу, выдали премию — купила себе набор косметики «Ив Роше». Теперь Ленка с Ольгой, ну, ты знаешь, девчонки мои, завидуют… Мама уехала к сестре, в Вологду, погостить. Звала с собой, да что-то я не захотела, да и на работе не отпустили бы…
Я слушал свою жену, и словно купался, растворялся в её негромком, спокойном голосе — какими же мы были дураками, когда затеяли всю эту кутерьму с разводом!
— Сережа… что ты делаешь на выходные? — Катин голос чуть дрогнул. Я замялся, и тут же обругал себя: «Идиот, она же дает тебе возможность проявить инициативу! Матери нет, она свободна — пригласи её куда-нибудь!».
Во время всего разговора я смотрел в окно, забыв про Бориса, который торчал над душой, делая мне какие-то знаки. Пока я иносказательно, через пень в колоду, говорил Катерине, что неплохо было бы встретиться, сходить в кафе, посидеть, поговорить, Борис окончательно потерял терпение, решительно тряхнул меня за плечо, ткнув пальцем в запястье руки, мол, времени нет, заканчивай, сейчас должен звонить Слепцов!
Я словно вынырнул из омута — действительно, время дорого, но как бы потактичнее объяснить Кате, что я не могу с ней разговаривать? Наконец я решился:
— Катенька, ты извини меня, пожалуйста, но мне должны позвонить с работы! Я потом тебе сам перезвоню, хорошо?
— Хорошо, Воронцов! — в голосе моей бывшей жены снова скользнул холодок: — В принципе, можешь и не звонить, если ты такой занятой! Я-то думала, ты тоскуешь, а у тебя, оказывается, нет свободной минутки… Это ты извини меня, что оторвала от дел! До свидание, Воронцов, привет Епифанову! Кстати, он что, твой секретарь — трубку снимает?
— Нет, просто друг! Катя, ты все неправильно поняла!..
— Да правильно я поняла! Не оправдывайся, все верно, ты мне ничего не должен! Еще раз прости, что потревожила! Пока!
И в трубке зазвучали короткие гудки…
Борис накинулся на меня с упреками:
— Тут каждая секунда на счету, а ты развел сантименты! Потом поговоришь со своей подругой!
Он ещё что-то хотел сказать, но натолкнулся на мой взгляд, и осекся.
Четко выговаривая слова, я сказал, в упор глядя на искателя:
— Это — не подруга, а моя жена! И она мне сейчас важнее всех паганелей, слепцовых, судаковых, вместе взятых! Важнее всего золота в мире! Поэтому будь добр, оставь свое мнение на мой счет при себе!
Я встал и ушел в комнату, но вид разложенных повсюду предметов из кургана ещё больше разозлил меня, я едва сдержался, что бы не наподдать ногой по лежащему на разосланной газете высокому, черному шлему мумии, развернулся и заперся в ванной.
Наверное, со стороны все мои действия казались смешными, но мне было не до смеха — надо было успокоиться, собраться с мыслями. Я открыл воду, посмотрел на себя в зеркало, потом решительно вытащил из шкафчика ножницы и неожиданно для себя начал состригать свою кудрявую, довольно длинную бороду.
С каким-то непонятным мне самому ожесточением я кромсал, резал, стриг, едва не драл ножницами неподатливые пряди, словно бы вымещая на бороде все свои накопившиеся проблемы. И, удивительное дело, по мере того, как раковина наполнялась курчавыми завитками, а мое лицо очищалось от растительности, мне становилось легче! Как будто вместе с бородой я состригал с себя что-то плохое, давящее, мутное…
Покончив со стрижкой, я достал помазок, намылил лицо кремом для бритья, почти засохшем в своем тюбике — я не брился уже полтора месяца, и взялся за бритву…
Наконец, гладко выбритый, пахнущий одеколоном, бодрый и свежий, я вышел из ванной, и обнаружил, что Борис на