Амулет

«звоночек!», — невесело усмехнулся Борис, отряхиваясь. Я прислонился к стенке вагона, пытаясь избавиться от звона в голове.
— Старайся не вдыхать глубоко! — искатель ощупал мою голову, послушал пульс:
— Вроде все в порядке. Давай-ка, присядь!
Я сел, где стоял, прямо на грязный вагонный пол. Пассажиры успокоились, переговаривались, кто-то нервно засмеялся. Не верилось, что ещё пять минут назад эти самые люди были обезумевшей толпой, готовой топтать друг друга, чтобы спасти свою жизнь.
Состав содрогнулся, где-то громыхнуло, и мы наконец медленно поехали. В вагонах было по прежнему темно, мимо плыли стены тоннели, змеящиеся кабели, какие-то отнорки, уводящие в густой мрак, кое-где горели тусклые аварийные лампочки.
Дальнейший путь мы проделали без всяких приключений, если не считать косых взглядов милиционеров в переходе на «Киевской» — мы с Борисом здорово вывозились и походили на бомжей.
Громадный сталинский дом на Бережсковской набережной, в котором жил Паганель, казался океанским лайнером со светящимися окнами, плывущим сквозь морось холодного осеннего дождя. Мне безумно захотелось оказаться в тепле, почувствовать себя под защитой надежных стен пусть даже и чужого жилища. И ещё очень хотелось почистить зубы — неприятный привкус во рту вызывал тошнотные позывы.
Квартира Паганеля занимала весь верхний этаж башенки, возвышающейся на одним из крыльев дома. Мы поднялись наверх на лязгающем и грохочущем лифте, напоминающем «пипилакс» из данелевской «Кин-дза-дзы», причем Борис настаивал на пешем подьеме, но я бы просто не выдержал. После всех наших злоключений искатель заметно нервничал, тревожно озираясь, словно за каждым углом нас подстерегало что-то ужасное. Я прекрасно понимал его состояние третьий «звоночек» мог оказаться роковым.
Дверь Паганелевой квартиры, сплошной стальной лист, не имела не глазка, не звонка, не ручки, ни даже замочной скважины.
— Он её магнитом открывает. — пояснил Борис, попросил у меня спичку, вставил её в какую-то неприметную дырочку над косяком и несколько раз ритмично нажал.
— Скрытый звонок. Очень удобно — Паганель сразу знает — свои! добравшись до двери, Борис явно приободрился.
Дверь открылась неожиданно мягко для своей внушительной массивности. На пороге стоял высоченный — под два метра! — седой человек в меховой безрукавке, усы и старомодная бородка клинышком придавала ему сходство скорее с Дон Кихотом, чем с жюльверновским чудаком-профессором, только на носу рыцаря печального образа сидели вполне современные прямоугольные очечки, а в зубах дымилась изогнутая резная трубка.
— Боренька! Здравствуй, дорогой! А Денис-то Иванович… Ты уже знаешь?
Борис кивнул.
— Надя улетела к нему в больницу. Входите, входите. — Паганель посторонился, пропуская нас в просторную прихожую.
На свету наша грязная одежда напоминала половые тряпки. Хозяин квартиры на секунду удивленно замер, затем тихо, не без иронии спросил:
— Пробивались с боем?
Борис усмехнулся:
— Примерно так. Знакомтесь: Сергей … м-м Степанович, друг Николеньки.
Паганель приосанился и церемонно поклонился:
— Очень приятно. Логинов. Максим Кузьмич. По профессии — Паганель.
Он повернулся и крикнул куда-то в глубину квартиры:
— Зоя! Голубушка! У нас ЧП!
Борис остановил хозяина квартиры:
— Максим Кузьмич, у нас к вам важный разговор и плохие новости. Николенька погиб!
Паганель замер, медленно повернулся к Борису:
— Да вы что… Не может быть! Как же это! Николенька… Коля! Горе-то какое…
Паганель выглядел растерянным, даже каким-то жалким. Он помолчал, потом спросил:
— Как это произошло?
Я скупо, в двух словах, рассказал.
Хозяин некоторое время постоял молча, наконец глухо проговорил:
— Надо же… Вот так вот, глупо и нелепо…
Мы стояли в просторной прихожей, и каждый вспоминал Николеньку, мне даже на секунду показалось, что сейчас из-за угла коридора выйдет вдруг он сам, и скажет, улыбаясь: «В-вы ч-чего это? Ч-чего т-такие м-мрачные?».
Но вместо Николеньки к нам выбежал совсем другой человек. Послышались легкие шаги и в прихожую впорхнула, иначе и не скажешь, худенькая коротко стриженная светловолосая девушка в джинсах и свитере. Задорно вздернутый носик придавал её лицу какое-то детское выражение. Серые, чуть раскосые глаза глаза девушки удивленно расширились:
— Борис! Что с вами?
Паганель махнул рукой:
— Моя дочь, Зоя. Зоинька, это Сергей, друг Николеньки. Ты знаешь… Николая больше нет!
Зоя всплеснула руками:
— Как же так! Он же…
Отец прервал ее: