Амулет

* * *
Мы заскочили ко мне, перекусили, я переоделся в походно-спортивную одежду, захватил умывальные принадлежности, только тут вспомнил:
— Э-эх! Голова садовая!
— Что случилось? — удивленно воззрился на меня Борис.
— Я забыл презентовать Надежде Михайловне ликер!
— Эх ты, действительно, голова садовая! — упрекнул меня Борис: Ладно, не расстраивайся, возьмем с собой! Пейзане будут рады!
— Кто?
— Деревенские жители, неуч!
Белорусский вокзал встретил нас шумной толчеей, гомоном и неразберихой, всегда встречающейся там, где собирается много народу. Шныряли нищие, беспризорники, какие-то беженцы-каракалпаки, с чумазыми, вшивыми детьми на руках, прохаживались стражи порядка…
Мы благополучно успели на трехчасовую электричку, и даже умудрились занять сидячие места. Вагончик тронулся, мимо поплыли московские улицы, мы переехали Москва-реку, потом потянулись громады новостроек, спальные районы Крылатского, слева, вдалеке — Троекурово, и наконец, минув МКАД, электричка покинула столицу, резко набирая скорость.
До Вязьмы нам предстояло «трюхать», как выразился Борис, полных три часа, да ещё и с хвостиком.
Я, утомленный позавчерашней пьянкой и полу-бессонной ночью в квартире Паганеля, вскоре уснул, привалившись головой к подрагивающей стенке вагона, а Борис вставил в уши наушники плеера, врубив его на полную громкость — аж мне было слышно!
Проснулся я от толчка — электричка где-то остановилась.
— Где это мы? — хриплым спросоня голосом спросил я, крутя головой пока я спал, стемнело, и за грязным окном лишь светились сквозь ненастный осенний мрак тусклые фонари.
— Можайск! — ответил Борис, переворачивая в плеере кассету: — Часа два ты продрых, поздравляю! Всегда завидовал людям, которые могут спать в дороге — не так скучно!
— Борь, что ты слушаешь? — осведомился я, потягиваясь и разминая уставшее после сна на жесткой лавке тело. Вместо ответа искатель молча вставил мне в ухо наушник и нажал кнопку. В ухе зашипело, заиграла музыка, и высокий, резковатый голос запел:
«Стол для письма. Для одного.
Для чтения или писания.
Настольной лампы полыхание,
Давно не мытое окно…
Звенит вольфрамовая нить!
Ковер от пыли сполз со стенки.
Я чую смерть, дрожат коленки.
О, Боже! Пить или не пить?!…
Прочел письмо, налил мадеры
И плюнул. На дощатый пол.
Как разум мой, он пуст и гол,
И нет ни версии, ни веры…
Мой Бог, безносая, угрюм.
Тебе, пожалуй, сломит шею.
Уйди! Я от вина дурею
И извергаю смрад и шум.
Сижу. Как Байрон, весь в тоске.
Гнетут бумажные застенки.
Опять про смерть и про коленки,
Про стопку в страждущей руке…
Конец. Упал лицом на стол.
Страницы облепили щеки.
Как черви, уползают строки,
Вся чушь, что я здесь напорол…
— Что это? — удивленно спросил я, снимая наушник. Борис улыбнулся:
— Песня, соответствующая моменту! Это из раннего «ЛСД», слыхал такую группу?
Я кивнул, а Борис продолжил:
— Я современную музыку вообще слушать не могу, все эти рэпы-рэйвы-техно-дэнсы…Бр-р-р, муть! Так, собрал коллекцию любимых в ранней молодости групп, благо, на «Горбушке» сейчас все можно достать, теперь балдею!
Я в свое время тоже увлекался музыкой, поэтому у нас с Борисом, оказавшимся упертым меломаном, нашлось о чем поговорить аж до самого Гагарина.
Народу в электричке становилось все меньше и меньше, да и типажи поменялись — если в начале с нами ехали одни москвичи, то теперь на остановках в вагон залезали мрачноватые, дряхлые бабули с корзинками и котомками.
* * *
В Вязьму приехали в седьмом часу. Накрапывал нудный дождик. Здесь было существенно холоднее, чем в Москве, а может быть, нам просто так показалось после теплого вагона электрички. Низенький, обшарпанный вокзальчик был пуст, и наши шаги гулко раздавались в давно не крашенных стенах.
В справочном бюро Борису сказали, что ни какого Корьёва не знают, и посоветовали сходить на автовокзал, до которого рукой подать — он притулился тут же, на привокзальной площади.
Автовокзал представлял из себя деревянное одноэтажное зданице с навесом, под который жались от дождя несколько сереньких старушек. Борис, решительно расплескивая лужи, устремился к ним:
— Здорово, бабули! Как нам до Корьёво доехать?
Старушки завозились, переглядываясь, зашептались, и наконец одна, самая бойкая, ответила, шамкая беззубыми челюстями:
— Так до Корьёво амтобусов не ходить, милок! Вам до Гришино надоть, а тама уже пешком, недалеча, километров пять!
— Спасибо,