Амулет

в сенях, жестковато, да и холодно, но все же не на улице!
Борис некоторое время соображал, потом с криком: «Богиня! Благодетельница!», устремился к хозяйке дома.
Я наблюдал всю эту сцену издали, стоя на грани света и мрака, и во мне боролись гордость и сонливость. Борис тем временем был допущен к ручке и запущен в дом. Женщина двинулась за ним, но в последний момент задержалась на пороге, обернулась и крикнула, обращаясько мне:
— Эй! Ну, а вы что же? Идите скорее, мне холодно!
Ура, будем считать, сонливость победила! Я мелкой рысь устремился к дому, про себя радуясь, что все так получилось…
* * *
Мы с Борисом сидели на широкой, добротной лавке, не глядя друг на друга, а хозяйка, оказавшаяся довольно миловидной, русоволосой и приветливой, наливала нам чай из пузатого медного чайника.
Все свободное место в просторной, большой комнате занимали картины, резные доски, вышивки, пучки трав, глиняная посуда, холсты, подрамники, краски. Видимо, мы попали как раз к той художнице, про которую мне говорили старухи ещё в Вязьме.
— Да помиритесь вы, наконец! — не выдержала хозяйка нашего очужденного молчания. Мы переглянулись, и чуть не хором сказали:
— Да мы и не ссорились!
За чаем завязался разговор. Хозяйка, носившая простое русское имя Лена, рассказала о себе: закончила Суриковское, работала в Художественном фонде, потом, пару лет назад, разошлась с мужем, тоже художником, не выдержевшим перемен, свалившихся на нашу страну, и увлекшимся наркотиками.
— Я пробывала его вытащить, и к врачам водила, и к экстрасенсам… грустно говорила она, по бабьи подперев голову рукой: — А только все напрасно! Он сперва хорохорился: «Да я брошу, когда захочу!», а потом… Вообщем, купила я за копейки этот домик, переехала, и вот… живу! Раз в месяц езжу в Москву, сдаю картины, вышивки, макраме оп комиссионкам, на жизнь хватает. Тут привольно, хорошо работается! Глушь, конечно, иногда месяцами не с кем словом перемолвиться, ну да оно и к лучшему — не отвлекаешься по пустякам!
— Лена, а вам не страшно? Одна, на отшибе? — спросил я, прихлебывая из глиняной чашки ароматный чай с травами.
— По началу очень было страшно! А потом привыкла! Да и то сказать — за два года вы первые мои гости!
Борис, отдуваясь, поставил пустую чашку на стол, полез было за сигаретами, потом смущенно остановился. Хозяйка заметила, махнула рукой:
— Курите, Боря! Я сама курю, правда, не часто!
— И что, неужели не тянет в Москву? — снова спросил я, тоже закуривая.
— Тянет… — усмехнулась художница: — … Да будь проклят этот город! Он отнял у меня любимого человека… Да и вообще, все эти тусовки, пустые разговоры ни о чем… Надо либо заниматься делом, либо тусоваться — у кого к чему склонность! Я свой выбор сделала, и не жалею!
Мы докурили, поблагодарили хозяйку за чай и отправились укладываться. Борис, у которого начался похмельный синдром, был квелым, зевал, и сразу же бухнулся на широкий топчан, отвернувшись к стене.
Я задержался в дверях, повернулся к хозяйке:
— М-м-м… Скажите, Лена! Тут, в Корьево, домов мало, просто кот, как говориться, наплакал. А нет ли среди них такого — с мансардой и резным петушком на крыше?
— Есть, есть! Этот дом принадлежит профессору-археологу! Я его самого не знаю, а его жена, Надежда Михайловна, покупала у меня пару раз картины и резные доски! Но сейчас в доме никто не живет, хозяева появляются только летом! Да вон он, завтра утром увидете, через забор от меня! — Лена махнула рукой куда-то в сторону.
«Так!», — подумал я: «Все складывается, как нельзя лучше!», и задал хозяйке ещё один вопрос:
— Лена, а вы не обращали внимания — там кто-нибудь появлялся… ну, чужой?
Она легко расмеялась каким-то очень добрым, рассыпчатым смехом:
— Нет, что вы! Никого там нет, дом стоит законсервированный на зиму… Так вы, значит, из милиции! А я, признаться, сперва думала — вы жулики!
Я удивился:
— А зачем вы нас тогда пустили?
Она пожала округлыми плечами и ответила с подкупающей простотой, свойственной только русским женщинам:
— Жалко стало!
* * *
Я проснулся от дикого петушиного вопля. Это было не простое, известное всем «Кукареку!», нет, здешний петух был, сюдя по всему, великим мастером на всякие пакости и каверзы, и его сиплый, издевательски долгий, пронзительный крик отражал в себе всю мерзость петушиного племени.
Протирая глаза, я сел, озираясь вокруг. За маленьким окном было ещё темно. Рядом со мной сидел на топчане взлохмаченный Борис, страдальчески держась за виски.
— Сколько времени? — спросил я, натягивая куртку.
— Половина седьмого! — простонал в ответ искатель: — Я сейчас