Амулет

есть самогон — после седьмой рюмки мы с Борисом захмелели. Выпитое разжигало аппетит, и закуска на столе кончилась поразительно быстро. Лена зажарила яичницу, а после еды, выпив ещё по рюмочке, уже — кому что понравилось, хозяйка убрала со стола и вдруг предложила:
— А хотите, я вам спою?
Борис недоверчиво посмотрел на художницу:
— Бардовская песня? КСП, Грушинка, супруги Никитины,и все такое?
Я пнул искателя ногой под столом, и кивнул:
— Конечно, Лена, очень хотим!
Хозяйка встала, ушла в соседнюю комнату, и вскоре вернулась с черной, расписанной пурпурными цветами, старинной семиструнной гитарой.
Усевшись по удобнее, Лена провела рукой по струнам, подкрутила колки на грифе, ещё раз проверила звучание, и вдруг просветлев лицом, мягким, грудным голосом запела:
«По мертвому городу, где нет фонарей,
Брожу я одна в ночь полнолуния.
И голые ветви корявых деревьев,
Словно сабли, маячат в небе.
Мартовский ветер свистит в проводах,
Но он не поможет мне отыскать
Черную кошку, самую черную.
Зеленоглазый кусочек сна.
Я спотыкаюсь о крошево льда.
Хочется спать, я очень устала,
Но я твердо знаю, должна я найти
Черную кошку, самую черную…
Призрачный свет поглотил тени.
В живом серебре я лучше вижу.
Скоро рассвет, и город спит,
Но я продолжаю свою прогулку.
Я не уйду, должна я найти
Зеленоглазый сон…
В темных провалах дворов — пусто.
В угольном мраке подъездов — страх.
Но я все равно отыщу её,
Самую-самую черную в мире,
Которую все так ненавидят,
И плюются через плечо.
Я опущусь перед ней на колени,
Налью молока в припасенное блюдце.
Пей, не бойся, черная кошка,
Иди впереди меня по жизни!
Я не умею жалеть другого.
Просто я не люблю, когда
Огромный город тысячью тысяч
Ртов плюется через плечо!»
Честно сказать — я был поражен! Невыразимо грустная, щемящая сердце мелодия, странные, не рифмованные, но очень напевные стихи — все рождало ощущение тоски, обреченности, и в то же время все это было каким-то светлым, добрым…
— Да уж! — брякнул Борис, пораженный не менее моего: — Лена, вы это сами написали?
От полноты чувств искатель даже назвал нашу хозяйку на «вы».
Лена кивнула:
— Это ещё в студенчестве. Мы тогда все увлекались… Вы правильно сказали — КСП, Грушинка, Визбор, Кукин, Городницкий…
Я подал голос:
— Лена, мы завтра уезжаем! Если вам надо что-то по дому сделать — ну, дрова там, или починить чего ни будь, вы скажите сейчас, чтобы мы распланировали завтрашний день. И еще, вот деньги — за постой!
Лена вскинулась:
— Как не стыдно! Я вас что, за плату пустила? Да ещё на топчан в сени! За это разве берут деньги? Уберите, уберите сейчас же! Сергей, я же могу обидится!
Я сконфужено убрал деньги, а Лена продолжила:
— Если есть желание поработать, то действительно, ребята, только если вам не трудно! — я купила две машины коряг, а колоть их у меня сил не хватает! Они все такие узловатые, перевитые все, смолистые…
— Завтра утречком все сделаем! — подмигнул мне Борис: — Топоры-то есть?
— Есть, есть! И колун, и клинья, и просто топор!
У меня потеплело на душе — хоть так отблагодарим нашу хозяйку!
Время близилось к полуночи. Выпили ещё по одной, и Борис, до этого представившейся, как старлей милиции, проговорился, что занимался археологией. Лена тут же насела на него — её интересовали орнаменты на древнерусской керамике, Борис был докой именно в керамике, и минуту спустя они уже чертили на бумаге разные узоры, как дети, хвалясь друг перед другом своими знаниями. В комнате было жарковато, и я решил выйти, покурить на свежем воздухе…
* * *
На улице стоял легкий, звенящий морозец. Небо прояснило, и великое множество звезд, от огромных, до мелких, едва различимых, высыпало на нем. Было жутковато и интересно разглядывать знакомые с детсва созвездия, всматриваться в Млечный Путь, который в Москве вообще не видно из-за городских огней.
Я стоял, опираясь рукой на изгородь, курил, выпуская дым в черной небо, и чувствовал себя настолько успокоенно и умиротворенно, насколько это бывает в детстве…
Неожиданно что-то привлекло мое внимание. На фоне бездоно-черного неба проплыл едва заметный завиток дыма. Я повернулся — и обомлел! Труба профессорского дома слабо курилась, а за плотными шторами мансарды угадывался едва заметный огонек!
Я опрометью бросился в дом. Борис с художницей все так же увлеченно рисовали на бумаге узоры.
— Не так, не так! — говорил искатель, водя карандашом по листу: — Вот здесь