Амулет

погружались, знаешь, с медными шлемами, во такими! И ходь бы кто слово сказал!
— Что, серьезно? И ни КГБ, ни кремлевская охрана ничего не заподозрили?
— Да я тебе больше скажу: мы нашли те затопленные ходы и по ним доходили до подземелий под Арсенальной башней! И ни кто не заподозрил! А ты говоришь — становиться явным!
Я покачал головой — да-а! Вот уж не подумал бы, что аккуратные интеллектуалы из «Поиска» способны на такие авантюры! Воистину — в тихом омуте…
Мы ещё потрепались с Борисом, обсудили политику, спорт, музыку благодаря телевизору я теперь был в курсе современной жизни. Борис рассказал про Профессора — старик оправился от травмы, но с головой у него все ещё было плохо — память так и не вернулась, и врачи сказали, что наукой он больше никогда заниматься не сможет…
Пиво имеет одну коварную особенность — в какой-то момент количество переходит в качество. А поскольку количество у нас с Борисом было более чем, часам к восьми вечера и случился этот самый переход.
Короче говоря, нас потянуло на подвиги. Борис, вытаращив глаза, авторитетно заявил:
— Се… Ик! …рега! Н-надо совместить приятное с полезным!
— Чего? — не понял я.
— Е-е-едем в Александровский сад! Т-там Неглинку наружу выпустили, говор-рят — кр-расота! И поглядим, и пров-ветримся!
И мы поехали…
Естественно, дорогой ещё что-то пили, ели где-то у метро жирные польские сосиски, но случилось все из-за проблемы, которая всегда возникает после восьми литров выпитого пива, и которую Борис сформулировал иносказательно: «Водичка дырочку найдет!». Она-то и завела нас на какие-то задворки в глубине Страстного бульвара.
Только мы пристроились к стеночке в грязной темной подворотне, как со стороны бульвара появился патрульный «Уазик», сразу поймавший наши силуэты а-ля статуя «Писающий мальчик» в луч фары-искателя. Хрюкнул мегафон-матюгальник, и железный голос разнесся окрест: «Граждане, за нарушение общественного порядка… К машине… Не сопротивляться…».
— Атас! — закричал Борис и сиганул в темноту двора. Я побежпл за ним, на ходу пытаясь застегнуть ширинку. Бело-синий «Уазик» с гербом Москвы на дверце влетел вслед за нами в подворотню, проскочил её и взвизгнул тормозами перед кучей строительного хлама посреди двора.
Борис, бегущий впереди меня, нырнул в оконный проём каких-то руин без крыши, стоявших в самой глубине, я повторил его маневр и оказался внутри старого, почти полностью разрушенного здания.
— Все, Серега! Сидим тихо — тут они нас не найдут!
Я кивнул, сообразил, что в темноте не видно, и шепотом сказал:
— Может попробуем выйти с другой стороны, дворами?
— Давай погодим маленько…
— Чего «годить», сматываться надо!
— Да-а! А как же это… — Борис сделал в темноте какой-то жест и вжикнул «молнией» на брюках: — Ты что, от страха уже?
Зажурчала струйка.
— Дурак! — я встал у останков стены, и последовал примеру искателя.
Выбирались мы долго. «Уазик» упрямо точал посреди двора, освещая фарами окрестности, менты стояли рядом с машиной, курили и тихо переговаривались.
— Уверены, гады, что нам деваться некуда! Что за страна у нас, твою мать! Пиво продают, а сортиры не строят — чтобы менты без дела не сидели, что ли? — Борис ворчал себе по нос, перебираясь следом за мной на железную ржавую крышу сарая позади приютивших нас развалин.
Мы осторожно, стараясь не шуметь, буквально на четвереньках пробрались к краю крыши и спрыгнули на приютулившийся к сараю деревянный стол, уже в соседнем дворе. Вокруг нас в кромешной тьме возвышались старинные, ещё дореволюционной постройки, дома. Светились кое-где окна, и узкий переулочек выводил налево, по моему, на Петровский бульвар.
Кое-как отряхнувшись, мы отправились туда, как вдруг из темноты возникла низкая широкая фигура и дребезжащий старческий голос загнусавил:
— Ой, ребятки, родненькие, не дайте бабушке пропасть, помогите, чем сможете, с утра маковой росинки во рту не было!
Мы с Борисом шарахнулись было от этого, возникшего из ниоткуда создания, но быстро опомнились, Борис выругался и зло рявкнул:
— Пошла ты! Шляешься тут, людей пугаешь, карга старая!
Я как-то никогда не мог вот так, просто ни за что послать незнакомого человека, и хотя сроду не подавал всем обращающимся «за поможением», заколебался и полез в карман, нашаривая смятые купюры.
Бабуся сразу уловила, что ей тут может обломиться, и заканючила ещё жалобнее:
— Ой, сыночек! Богородица-заступница за тебя заступиться! Архангел тебя огородит, Христос спасет, не забудет!
Я наугад вынул несколько бумажек, сунул старухе, она жадно схватила деньги, рассмотрела,