Амулет

которая поклялась после развода удушить меня при первой же встрече, вдруг сама позвонила предупредить меня о возможных неприятностях!
— Воронцов! Что молчишь? Расскажи хоть, как живешь?
— Нормально живу, работаю в охранной фирме, завтра уезжаю в командировку…
— Рада за тебя… У вас тепло дали? У нас тут такой холод… — чуть хрипло проговорила она и снова закашлилась.
Я почему-то с каким-то неизвестным мне до этого чувством тоски представил её — в вязаной кофте поверх халата, ноги в шерстяных носках обуты в стоптанные тапочки, она стоит в прихожей, опершись локтями на тумбочку, и придерживая трубку плечом, прячет озябшие пальцы в рукава кофты. Катя всегда мерзла, по-моему, даже в бане она стала бы вот так же прятать пальцы…
— Воронцов. Ты чего молчишь?
— Тебя слушаю… — тупо пробормормотал я, сам себе боясь признаться в том, что я жутко соскучился по Катерине.
В трубке послышался какой-то шум.
— Мать пришла! Все, Воронцов, поговорили! Давай, пока! Приедешь звони, я теперь днем обычно дома… — и Катя повесила трубку.
Я оставил недосложенную сумку, пошел на кухню, налил себе чаю, закурил и, следя за плывущими голубоватыми волокнами дыма, задумался…
То, что моя бывшая жена позвонила мне, вообщем-то не удивляло — я вообще был уверен, что после развода она будет звонить постоянно, донимая меня всякими мерзостями. Но она позвонила предупредить меня! Да ещё и свою ненаглядную мамулечку, мамусика, мамочку, которая меня иначе как «беспорточной лимитой» и не величала, назвала по-пролетарски просто — мать! Нет, кому-то конечно не понять, что такого странного в этом простом русском слове «мать», но в потомственно-московской семье моей бывшей жены, где все, включая престарелую облезлую ливретку с бантиком на хвосте, следили за патологической чистотой родного, великого и могучего языка, слово «мать» означало только одно — Катерина очень сильно разозлилась на мою бывшую тещу.
Я медленно, затяжка за затяжкой, погружался в пучину воспоминаний…
Вот мы с Катериной в первый раз идем к ней домой. Хорошо помню то чувство неловкости, которое охватило меня, провинциала, когда я сказал по поводу помещения варенья в вазочку: «Спасибо, хватит!», а в ответ услышал: «Сережа! Что за жаргон! Есть же прекрасное русское слово — достаточно!».
А вот посещение выставки Сальвадора Дали в ЦДХ на Крымской — охи и ахи Катерины и её подруг, сдержанные реплики их вальяжных столичных кавалеров, и мой издевательских смех, когда выяснилось, что все выставленные картины оказались подделкой, фальшивкой, закинутой в нашу страну какми-то заморскими делягами!
Или вот — красные «Жигули» Катиного шефа у подъезда, я, замерзший за два часа ожидания, глупые вопрос: «Где ты была?!», не мение глупый ответ: «Мы репетировали народные танцы, у нас через неделю годовщина фирмы, будет концерт. А потом Владимир Петрович любезно согласился меня подвезти!». И дальше — безобразный скандал дома, когда Катерина выдала: «Я не крепостная крестьянка, не твоя рабыня или вещь! Я имею право на свою личную жизнь! А ревновать — глупо и не интеллигентно! Мы живем в конце двадцатого века, а это время свободной морали!». Помню, с каким наслаждением я взял из старинного серванта здоровенную — киллограммов на двадцать — хрустальную урну из Катерининого приданного и ахнул её о стену! Помню свои слова: «Да! Ты не крепостная, и не рабыня! Среди них в основном были приличные женщины, а ты — шлюха, которая собственную похоть прикрывает подслушанными где-то демагогическими рассуждениями!»…
Тогда-то впервые и прозвучало ставшее потом реальностью колючее слово «развод». Ни когда не забуду неприкрытую радость в глазах «горячо любимой» тещи — наконец-то её дочурочка избавилась от «лимиты»!
Воспоминания то распаляли меня, то приводили в меланхолическое настроение, а то и выдавливали скупую мужскую слезу, особенно когда я вызывал из памяти картины нашего досвадебного романа — огромные багряно-красные и охряно-желтые пальчатые кленовые листья на черном мокром асфальте, Катя, прыгающая на одной ножке, как девчонка, по бордюру, легкая челка, пронзительно-острый и манкий взгляд её необыкновенных огромных, карих, с какой-то милой крапинкой, глаз…
Тьфу, расчувствовался! Я резко оборвал себя — хватит распускать нюни! Уже десятый час, а ещё вещи не собраны!
Я уложил сумку, ещё раз покурил, стараясь избавится от тревожного чувства сиротливости — один в пустой квартире, ни кто не проводит, ни кто и не встретит! Пора было ложиться спать — когда ещё удасться поспать на простынях, под одеялом, на ближайшую неделю моей постелью станет седло боевого коня-«Камаза»!
Надо было поставить