Амулет

на рытвинах, двигатель завывал и рычал, как зверь, прыгающий свет фар выхватывал из темноты то стволы деревьев, то какие-то кусты по обе стороны дороги…
Я все пытался углядеть в зеркало, преследует нас кто-нибудь или нет, но из-за тряски все плясало перед глазами.
Проселок забирал влево, к дороге. Лес кончился, пошли перелески, поляны, овраги, и вдруг я четко увидел мчащийся нам на перерез джип рэкетиров!
— Ну все, хана! — выкрикнул Пеклеванный и сморщился, как ребенок: Приехали!
Я понял, что только мой наган может спати нас — убить может и не убьют, но покалечат точно, что бы не повадно было бегать от «королей трассы»!
— Тормози! Вылезайте — и ложитесь! — заорал я, открыл дверцу и выпрыгнул из кабины на землю, неловко ступив на затекшую ногу. «Камаз» резко остановился, качнувшись вперед, на краю пологого оврага. Я на четвереньках перебежал полянку и спрятался за разлапистый черный куст на самом её краю. Достать наган было делом одной секунды, и теперь я следил за приблежающимся джипом, прикидывая, что и как сейчас будет происходить. Смирнов и Пеклеванный выбежали было на проселок сзади нашей машины, но джип был уже рядом, и они сиганули куда-то в сторону, исчезнув в темноте между деревьями.
Джип встал метрах в десяти от «Камаза», осветив все вокруг фарами. Из него выскочило несколько человек, то ли пятеро, то ли шестеро, за слепящими галогенками я не разглядел, двое остались у джипа, остальные побежали к «Камазу». До них было метров тридцать, и я хорошо слышал, как один из рэкетиров зло крикнул остальным:
— В машине пошарьте, а потом сожгите её к лебедям собачим! Если кого найдете — мочить на хрен!
Я вытянул руку с наганом, пристроил ствол в развилке ветки, поймал на мушку высокого светловолосого парня с монтажкой в руке, и вдруг понял, что не смогу убить человека, пусть даже и бандита. Не знаю, что тут сыграло решающую роль — то ли предупреждения «зампоружа», то ли внушенный с детства ужас перед словом «убийца», но в результате я перевел ствол на джип, решив бить по фарам.
Конечно, внутренний голос, лучший «друг» во всех опасных ситуациях, начал нашептывать: «А может лучше отлежаться тут, под кустиком? Ну, сожгут они машину, зато потом уедут, Саня с экспедитором тоже отсидятся, потом найдемся, выйдем на трассу…»
«Ну нет! В конце концов я на работе!», — резко оборвал я себя-внутреннего, прицелился в самую левую фару и нажал на курок!
Бам! Бам! Бам! После первого же выстрела я перестал дрожать и спокойно, как в тире, расстрелял шесть джиповских фар, потратив шесть патронов. Робин гуд, сукин сын!
Что тут началось! Рэкетиры врассыпную бросились от «Камаза», кто-то пару раз пальнул совсем в другую сторону, главарь заорал:
— Все в машину! Линяем, на хер!
Я с наслаждением рассадил последнюю фару, быстро поменял пустой барабан нагана на запасной, и выстрелил ещё два раза в след уезжающему джипу, тускло светящемуся габаритами, один раз попав в колесо. Внутри джипа орали так, что даже мне было слышно, и я испугался — не подранил ли я кого? Но это навсегда осталось для меня тайной. Рэкетиры сноровисто удирали по полям, и вскоре шум мотора джипа стих в дали. Я в полной темноте вылез из-за куста, нервно закурил, с удивлением заметив, что у меня трясуться руки. Так, с трясущимися руками, сжимая в зубах сигарету и держа пляшущий наган наизготовку, я подошел к «Камазу». В кабине горел свет, распахнутые дверцы напоминали почему-то поднятые вверх руки… «Победитель, ёкэлэмэнэ!», — подумал я про себя, представив, как выгляжу со стороны испуганные глаза на испачканном лице, прихрамывающая походка, дедовский наган, дребезжащий в руке. Дедовский-дедовский, а не подвел!
Сзади раздался шорох — я резко обернулся, вскидывая револьвер — в неярком свете кабинной лампочки по кустам крался Смирнов, сжимая под мышкой портфель.
— Вылезайте, Смирнов! — крикнул я ему: — Все в порядке! Где водитель?
И не дождавшись ответа, заорал:
— Саня-я! Са-аня-я!
— Тута я… — раздался откуда-то сзади голос Пеклеванного: — Свалили, суки! Ну ты крутой, Серега! Не, в натуре, я и не думал! Выпить хочешь? У меня есть!
Я сел на подножку кабины, выплюнул изжеванную сигарету, усмехнулся:
— У меня тоже есть…
И вдруг заметил, что Смирнов, стоявший сбоку, смотрит на меня, причем если раньше в его взгляде было только презрение и безразличие, то теперь он явно заинтересовался мною. Колючий взгляд его бесцветных глазок словно говорил: «А ты оказывается парень — не промах! Не ожидал!».
Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, полез в кабину, крикнув моим спутникам:
— Ну что, поехали!
И первое, что я увидел, устроившись на холодном сидении — бирюзовый, гневливо-глумливый