Ангел севера

вальс, но через несколько тактов остановилась. Другая мелодия вошла в ее душу, тихо поманила за собой. Ей вспомнился шопеновский вальс, его призрачные звуки словно доносились из сердца рояля. Хотя Тася давно не играла, но эту вещь помнила довольно хорошо. Закрыв глаза, она заиграла сначала медленно, а потом все увереннее, все звучнее, по мере того как музыка захватывала ее.
Внезапно что-то заставило ее открыть глаза. Музыка оборвалась, а ее вдруг заледеневшие руки неподвижно лежали на клавишах.
В паре метров от нее стоял лорд Стоукхерст. У него было странное выражение лица, словно его что-то страшно потрясло.
– Почему вы играете это?! – воскликнул он.
От страха Тася едва смогла говорить.
– Простите, если я вас рассердила. – Она поспешно встала и вышла из-за рояля, обходя его так, чтобы между ней и Люком находился стул. – Я больше не притронусь к роялю. Просто мне хотелось немного попрактиковаться…
– Почему именно этот вальс?
– Сэр? – растерянно переспросила она. Он был расстроен из-за того, что она играла этот вальс. Должно быть, для Люка он имел какое-то особое значение. Внезапно она догадалась. Бешеный стук сердца стал успокаиваться. – Это была ее любимая вещь? – мягко спросила она, не называя имени леди Стоукхерст. В этом не было нужды. Стоукхерст побледнел так, что это не смог скрыть загар, и она поняла, что права.
Голубые глаза его яростно сверкнули.
– Кто рассказал вам об этом?
– Никто.
– Значит, это было просто случайным совпадением? – съязвил он. – Вы случайно сюда зашли, сели за рояль и сыграли тот единственный вальс, который… – Он оборвал фразу, стиснув зубы так, что на щеках заходили желваки.
Тася чуть не попятилась, испугавшись силы его гнева, который он, впрочем, жестко держал в узде.
– Я не знаю, почему я выбрала эту вещь, – выпалила она. – Я…, я просто почувствовала его.
– Почувствовали?
– В ро…, рояле…
Тишина. Было видно, что не спускавший с нее глаз Стоукхерст испытывает противоречивые чувства: ярость и удивление. Ей хотелось взять эти слова назад или объяснить их подробнее, сделать что угодно, лишь бы разрушить эту оглушительную тишину. Но ее словно парализовало. Тася понимала: любое слово, какое бы она ни сказала, только ухудшит ситуацию.
Наконец Стоукхерст повернулся и с глухим проклятием пошел прочь.
– Я сожалею… – прошептала ему вслед Тася.
Она продолжала смотреть на дверь и вдруг увидела, что у этой сцены были зрители. В своей ярости Стоукхерст не заметил, что у двери к стене салона прижалась его дочь. Теперь из-за дверного косяка выглядывал ее глаз.
– Эмма, – тихо сказала Тася.
Девочка тут же исчезла, бесшумно, как кошка.
Тася медленно опустилась на вертящийся стульчик у рояля. Она не могла забыть, каким было лицо Стоукхерста, когда он слушал этот вальс. Его лицо выражало такую муку.
Что за воспоминания пробудила в нем музыка? Тася была уверена, что мало кому доводилось видеть его таким. Маркиз походил на человека, не теряющего самообладания ни при каких обстоятельствах. Возможно, он убедил себя и окружающих, что сейчас его жизнь такая же, как и до смерти Мэри, но на самом деле в душе он продолжал страдать.
Это было так не похоже на отношение ее матери к смерти отца.
– Ты же знаешь, что папа всегда хотел видеть меня счастливой, – сказала мать. – Он теперь на небесах, а я-то еще жива. Мертвых надо помнить, но ведь жизнь продолжается.
Твоему папе сейчас все равно, что у меня есть друзья-мужчины, и тебя тоже это не должно волновать. Ты меня понимаешь, Тася?
Но Тася не понимала. Она негодовала, что мать так легко оправилась после смерти Ивана. Теперь она начала сожалеть о своем суровом осуждении поведения матери. Возможно, Марии Петровне следовало дольше носить траур, возможно, она была себялюбивой и поверхностной, возможно, у нее было слишком много этих «друзей-мужчин»… Но она не таила ран, не сжигала себя горем изнутри. Лучше жить полной жизнью, чем все время помнить об утрате.

Люк шел, не осознавая, куда он идет. Ноги сами привели его в спальню. Огромная кровать с шелковыми драпировками цвета слоновой кости стояла на четырехугольном постаменте. На ней не спал никто, кроме него и его жены.
Это была священная территория. Он никогда не допустит сюда другую женщину. Они с Мэри провели в этой постели свою первую брачную ночь. И тысячи следующих ночей. Здесь он держал ее в своих объятиях, когда она была беременна.
Находился рядом с ней, когда она рожала Эмму.
В ушах его все еще звучал этот вальс, и Люк застонал, опускаясь на краешек постамента. Он сжал голову руками, как будто старался не