Английский детектив. Лучшее

у всех вас!
Психиатр улыбнулся.
Клайв заскрипел зубами. Была одна вещь, которая могла подтвердить его рассказ, — галстук Вудро Вильсона, все еще висевший у него в шкафу. Но эти тупые ослы не заслуживали того, чтобы его видеть. Ужиная с матерью, ходя в кино, развозя продукты, он планировал. В следующий раз он сделает что-то более важное, например, устроит пожар в большом здании, или подложит бомбу куда-нибудь, или возьмет пулемет, поднимется на крышу и начнет расстреливать людей на улице. В следующий раз он убьет сотни людей или даже тысячи. И вот тогда они узнают. Тогда они отнесутся к нему как к человеку, который действительно существует, который заслуживает того, чтобы его фигуру выставили в Музее восковых ужасов мадам Тибо.

Франсис Файфилд — автор семи романов, получивших статус бестселлера. Романы «Вопрос вины», «Глубокий сон», «Игра теней» и «Чистая совесть» объединены «сквозными» персонажами: прокурором Хелен Вест и полицейским детективом Джеффри Бейли. Под именем Франсис Хегарти она выпустила два психологических триллера и роман «Потанцуем» (1995), опубликованный в Великобритании издательством «Viking». Франсис Файфилд живет в Лондоне, работает адвокатом и сотрудничает со Службой уголовного преследования.

— Так вам нравится моя страна?
— О да! Нравится. Очень нравится.
Ей нравилось, как он смотрел на нее, нравилась его улыбка, которая была такой милой, что казалась слаще ананаса, свежего, сочного, только что сорванного, который нарезали и подали ей так, будто она была королевой, и стоил он тут всего несколько центов. Ей нравилось, что люди на этом западноафриканском пляже не косились на ее фигуру, а улыбались, глядя ей в глаза. Ей нравилось. Ей это так сильно нравилось, что она даже начала забывать свой родной английский. Слова из трех или больше слогов уже с трудом давались ей.
На что бы Одри ни обращала взгляд, увиденное слепило ее. Песок был ярко-желтого цвета, небо — пронзительно-голубое, хлопковые одежды играли всеми цветами радуги. Кожа у людей была всех оттенков коричневого цвета, как полированная древесина антикварной мебели у нее дома: орех, красное дерево, сосна — черный цвет там отсутствовал. В природе не существует по-настоящему черной древесины. Черный — это не цвет, это иллюзия.
— Хорошо? Нравится?
— Что? — На секунду она растерялась. — Что нравится?
— Ананас?
— Очень.
— Увидимся.
— Надеюсь, скоро?
— Конечно.
Она наблюдала, как он уходил, и знала, что будет ждать его. Будет ждать, когда он вернется и посмотрит на нее большими добрыми глазами человека, который мухи не обидит.
Абдул и сидел на корточках рядом с ее тяжелым деревянным лежаком, напоминая изготовившегося к прыжку тигра. Он мог казаться расслабленным: локти на коленях, ягодицы почти касаются песка, руки повисли, но как только он начинал говорить, он сразу же начинал оживленно жестикулировать. По-английски он разговаривал неуверенно, с запинками, хотя гораздо лучше, чем она на любом иностранном языке, и все же с такими познаниями его не приняли бы ни в одну английскую среднюю школу. Миссис Одри Баретт понимала это. Дома она ездила из своей деревни в городскую школу для трудных детей, где одной из главных была проблема языка. Пенджаби против английского. Быстро потеряв детское убеждение, что все, кто разговаривает на иностранном языке, должны быть очень умными, чтобы произносить все эти странные и необычные звуки, она перестала считать, что о душе или уме человека можно судить по тем словам, которые вылетают из его рта. Доброта не имела ничего общего с лингвистикой. Еще она перестала считать, что восхитительная культура ее общества (а она действительно искренне восхищалась ею) больше других подходит для того, чтобы править миром. Одри была интеллигентной женщиной средних лет, читала серьезные газеты и предпочитала такие романы, которые заставляют задуматься. Она была одновременно либералом и консерватором, жила праведной жизнью, но почему-то все время ощущала себя неудачником. Никто и никогда не восторгался Одри Баретт.