«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
потому что он не давал им никаких указаний, поглощая то, что перед ним ставили. Мне же поесть так и не удалось. Стоило только отправить в рот кусочек чего-либо, сразу следовал вопрос, на который обязательно нужно было отвечать. Не знаю, делал ли он это преднамеренно, но после пары таких действий я отказался от следующей попытки хоть что-то попробовать и просто отхлебывал из кубка напиток темного цвета, похожий на грушевый компот. Вопросы сразу же прекратились, и больше всего это походило на утонченное издевательство.
К дому Иджина я возвращался снова пешком, в сопровождении трех стражников, вооруженных короткими пиками.
«Ладно, Минур, — думал я. — Я побуду здесь некоторое время. Но черт бы меня побрал, если ты когда-нибудь сам не пожалеешь о том, что заставил меня остаться».
Фред фер Груенуа еще не спал. Не спали ни Клемьер, ни Иджин. Прошка вертелся неподалеку, со слоновьей грацией стараясь быть незамеченным.
Фред находился в возбужденном состоянии.
— Знаю, — махнул я рукой в ответ на его сообщение о том, что на днях из Абидоса в Абдальяр отправляется целая флотилия и на одном из кораблей нам обязательно найдется место. Флотилия — это хорошо, вот только мне с ней не по пути.
Затем я сел писать письмо Яне. Письмо получилось длинным, и на это ушла почти целая ночь. Понятно, что письмо не единожды перлюстрируют и даже тщательно скопируют, так что написать лишнего я не мог себе позволить. А сказать хотелось так много. Понимаешь, милая, я у тебя такой, какой есть. Но будешь ли ты по-прежнему любить меня, если я изменюсь и стану другим?
Утро началось так же, как и обычно в последнее время — с взгляда на пустующую половину постели. Яна уже много раз представляла себе встречу с несостоявшимся мужем: как она будет смотреть, как будет вести себя с ним, что скажет. Она устроит ему такой теплый и ласковый прием, что он надолго его запомнит.
«Если он еще жив, — мелькнула паническая мысль, — если он еще жив».
Затем она вспомнила их встречу после его поездки на север, свою холодность, которая едва не обернулась разрывом. Да, она была уверена: все, что о нем говорят — правда, но все же следовало дать ему шанс объясниться.
Потом была поездка на побережье, когда она молила всех известных ей богов, чтобы он еще не успел уехать. И она вздрогнула, зябко передернув плечами, вспоминая, как тогда волновалась.
Яна спустила ноги с постели, осторожно поставив их на пол. Обвела взглядом огромную спальню и рассмеялась, вспомнив, как он в ней заблудился. Заблудился в спальне! Какой же у него тогда был озадаченный голос!
Яна схватилась за живот, в котором росла новая жизнь, напомнившая о себе очередным толчком. Живот был огромным. Доктора, слушавшие его через свои трубки, озадаченно крякали и сообщали, что, вполне возможно, у ее величества будут близнецы. И где он пропадает, этот негодяй, сейчас, когда особенно нужен?
Настроение опять испортилось, и она коротко звякнула в колокольчик, призывая служанок.
Сейчас их налетит целая куча, они будут убеждать Яну в том, что она великолепно выглядит и что все будет хорошо.
Затем весь день ей придется делать вид всезнающей, всепонимающей и всемогущей императрицы, и вряд ли удастся хоть немного поплакать в укромном уголке. Да и где найдешь его во дворце и кто ее в нем оставит наедине?
Страшно, хотя все доктора в один голос уверяют, что причин для беспокойства нет и роды пройдут удачно. Уже совсем скоро… И как бы соглашаясь с этим, в животе в очередной раз шевельнулся ребенок, ее ребенок.
И где его носит, этого Артуа? Была бы сейчас жива мама…
Она все понимала и умела успокоить и приласкать. Отец всегда был суров, Яна даже побаивалась его немножко. И только после смерти родителей она поняла, что это была маска, которую он был вынужден носить. Она и сама носит такую маску, носит с утра до вечера, и только с Артуа позволяла себе снимать ее.
Яна почувствовала, как глаза ее наполняются слезами. Артуа тоже умеет и пожалеть, и приласкать. Да так, что иногда трудно понять, жива ли она еще, или уже нет. Это называется сладкой смертью, она знает.
Первый раз она увидела его, когда он вошел в бальную залу… Нет, первый раз был еще раньше, и она говорила ему об этом. А он так и не спросил, когда же это произошло.
Зато как он на нее смотрел! Она привыкла, что мужчины обращают на нее внимание, давно уже привыкла, но такой взгляд, где восхищение перемешано с болью, был только у него. Сначала она даже не понимала, откуда столько боли в его глазах, и только потом догадалась: так смотрят на то, чем восхищаются,
