«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
— Он есть! — с яростью, достойной фанатика, провозгласил парень.
— Я знаю. Я ведь тоже его видела, — кивнула на бегу она. — Так как?
— Ну, я шел, хотел уже возвращаться — смотрю, идет. Я ему: «Ты кто такой вообще?» — А он мне: «Я умножаю скорбь». — И как треснет! — пожаловался, запыхтев, Пашка.
— А ты щиты почему не держал? Ты ведь умеешь?
— Я и держал.
— И он пробил? — ахнула Ника.
— Поначалу нет… — без всякой охоты, уже жалея о своем желании заговорить, протянул парень.
— Так что случилось? — всерьез заинтересовалась она.
— Он сказал, что ему любопытно, — отвел парень глаза, — и ударил еще раз.
— А дальше?
— А по мне не видно?!
— Извини, — повинилась Ника, изобразив раскаяние и сочувствие.
— И мне не поверили, — шмыгнул Паша.
— Никому не поверили, — кивнула она в сторону еще одного бегуна впереди, — но мне кажется, что у директора своя точка зрения.
— Папа говорит — наставники не могут менять решения. Непедагогично! И… папа сказал, что нет ничего зазорного в том, что произошло.
— А? — удивилась девочка, осознав, что взрослый одиннадцатилетний аристократ пытается оправдать свое поражение от простолюдина.
— Папа говорит, это была большая шутка, — сделав голос тише, поделился сосед, — он не интернатовский вовсе.
— А тогда кто?
— Папа говорит — кто-то из старших семей. — Паша уловил иронию в глазах Ники и поспешил убрать упоминания отца. — Нас учат управлять слугами… а их учат управлять нами. От такого получить незазорно.
— А из какого он рода? — вспыхнув глазами от любопытства, чуть умерила бег Ника — ровно настолько, чтобы парень почувствовал себя быстрее, сильнее, а значит, стал разговорчивее.
— А я знаю? — пожал он плечами. — И папа не знает. Это ведь старшие семьи, они своих детей до шестнадцати лет никому не показывают.
— Что, совсем? — в голос удивилась Ника. — А где они тогда учатся? Дома?
— Папа говорит — в самой обычной школе.
— Не может такого быть, — настороженно, пытаясь опознать розыгрыш, глянула она на мальчика.
— Сам в шоке, — опять пожал тот плечами, разделяя удивление.
— В самой обычной?!
— Ну, папа говорит, что это будет очень чистая школа. Но дети — самые обычные. И вообще, если гуляешь в парке, а рядом очень-очень чисто — значит, может быть, рядом гуляет кто-то из их детей.
— Вот это да! Ты такой умный! — добавила она неловким комплиментом румянца соседу.
Все как рассказывала мама — с мужчинами чем проще, тем надежней работает.
— Как ты думаешь, его станут искать в интернате? — Паша кивнул вперед, на стройную молчаливую фигуру их собрата по несчастью. — Мне кажется, этот просто мечтает с ним повидаться.
— Кто знает… — сдержанно улыбнулась Ника.
Она тоже успела поговорить с отцом — и тот обрадовал ее известием, что со следующего утра интернат будет под их покровительством. Не из-за заботы о ловком мальчике, а исполняя главный принцип рода — торопливые и вспыльчивые должны платить мудрым и неспешным.
Когда кто-то из родичей обиженных в парке детей возжелает мести и сунется вершить свое видение справедливости, его аккуратно подхватят за шиворот и ткнут носом в скромный герб под названием на новой табличке. А нападать на то, что под рукой Еремеевых, — совсем не то, что избивать простолюдина. Например, это дороже — эдак в пределах десяти-двенадцати миллионов за «извинения». Как раз старшей доченьке-умнице на подарки.
— Значит, его все-таки не съели тигры, — мечтательно улыбаясь, произнесла Ника, подводя некий внутренний итог.
— Этого съешь… — ревниво глянув на нее, отозвался Паша. — Этот сам кого хочет съест.
— Нет, не съест. — Растратив всякую усталость, девочка мгновенно набрала скорость, обгоняя ребят. — Император тигра не обидит.
Мелькали столбы и деревья, подмигивали окна домов на поворотах, а я никак не мог найти ту единственную, знакомую дорогу в лабиринте развилок и перекрестков. Город оказался настолько огромным, а улицы настолько безлюдными, что совсем скоро внутри поселилась тихая тоска. Музыка давным-давно кончилась, завершившись песней про сына, которого не дождется мама, отчего становилось совсем грустно. Так и ехал в тишине, под завывание сирен где-то вдалеке, размышляя, стоит ли догонять другие машины, чтобы спросить путь. Пока наконец не набрел на человека — тот мерно катил за собой что-то вроде рюкзака, но на двух колесиках, цепляясь за высокую ручку. Выглядел дядька неважно — в свете фар виделся грязный плащ,
