«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
зайчиков — вглядываясь в темно-синюю вышину. Там, где белел след… а, нет… это самолет падает.
— Бли-ин!
Я подбежал к автомобилю, выхватывая зайца с кресла, и заспешил, не оглядываясь, в сторону интерната. Интуиция решительно подсказывала — с медведями точно все будет хорошо, а вот со мной, если я задержусь, совсем наоборот!
Хлестали по ногам тяжелые ветки кустов, не видимые в траве ямки цеплялись зубами за кеды и норовили сорвать их с ног, но я продолжал упорно двигаться к высокому забору, лихорадочно выискивая то самое место, через которое Лайка забредала к нам во двор — с отогнутным в сторону прутом. Позади ревели сирены, эхом разлетались резкие голоса, требуя растянуться цепочкой и все прочесать. Но я уже стоял у знакомого деревца — напротив бетонного кольца, вросшего в землю, — и аккуратно помогал зайцу перебраться по ту сторону ограды. А затем и сам пролез следом, ввинтившись между землей и опасно торчавшей железкой.
И как-то сразу стали тише звуки погони, и внутри вдруг сделалось спокойно-спокойно, особенно когда углядел раскрытую еще утром форточку своей комнаты. Я дома!
Прокравшись по самому краю освещенного лампочкой круга, добрался до стены и броском закинул зайца внутрь комнаты, а затем и сам ввалился головой вперед, опираясь руками сначала о раму, а потом и о стол, в теплое, родное помещение.
— Вот, тут я и живу, — повел я рукой, обращаясь к зайцу.
Тот, правда, заинтересованно рассматривал поверхность стола, но я помог и провел небольшую экскурсию — от стола до тумбочки с одеждой. Все-таки и сам испачкался я здорово, да и зайца требовалось оттереть от земли с травой. Заодно и телефон с деньгами запрятать понадежней.
Улеглись мы через десяток минут, но сон совсем не хотел приходить в голову. Так и рассматривал на стене границу длинной светлой тени от лампы во дворе, кутаясь в неожиданно холодные одеяла — даже под двумя пробирал холод и волнами ходили мурашки. Только у груди было тепло — там, где лежала под моей рукой игрушка.
А чуть позже пришла тоска. Где-то там были мои медведи, которых я бросил. Так же, как папа и мама — меня… У меня были причина и вера, что им будет лучше у взрослых… А у моих родителей?.. Тоже, наверное, были, только мне ведь совсем от этого не проще…
А звезды? Может, им и вовсе было некуда идти? Может, там, на небе, у них тоже никого не было? Я их, получается, выгнал… И самолет сшиб… И машину угнал… Плохой я император.
Поежившись, прижал к себе зайца поплотнее и чуть не подпрыгнул от громкой песни, раздавшейся в комнате. Оказалось, пел заяц, разбуженный нажатием на потайную кнопку. Пел протяжно, красиво, про меня.
«Меня не пугают ни волны, ни ветер…» — отражалось от стен, отгоняя тоску и грусть, напоминая, что за тенью прячется красивый желтый цвет стен и завтра все вновь будет хорошо. И я найду, обязательно найду!
— Ты где был?! — вихрем ворвалась в комнату нянечка, портя некрасивым голосом песню.
— Гулял, — односложно ответил я, вслушиваясь в окончание истории.
— Ты где взял?! — прикрикнула она, выхватывая зайца из моих рук.
— Мое! Я в кустах нашел! — сжал я объятия, не отпуская друга.
— Украл! — ударила она меня по лицу, отрывая игрушку.
— Нет! — вцепился я в красную бабочку.
Та звонко лопнула, оставаясь в моих руках. А заяц замер в руках нянечки, грустно глядя на меня. Даже тебя я не уберег.
— Дай, — требовательно протянула она руку.
— Попробуй забрать, — предложил я, дрожа от гнева и сжимая кулаки.
— Да как ты смеешь… — дернулся ее голос на половине фразы и утих, стоило ей зацепиться на мой взгляд.
— Ну же…
— Утром поговорим, — развернулась она, унося с собой зайца, песню и то хорошее, что было во мне.
«Ведь так не бывает на свете, чтоб были потеряны дети…» — отражалось по коридорам, стихая, становясь далеким эхом, легендой о прекрасном дне.
Дне, растерянном мною. Дне, который я позволил у себя забрать. Стало настолько тоскливо, что я решил заболеть.
Громкий кашель рвал грудь, жар сменялся холодом, пот пропитал постель, а перед глазами почему-то плыл образ той девочки на скале. Интересно, как ее зовут?
Утром со мной так и не поговорили. Зато был солидный врач, почему-то не в белом халате, а в костюме, но уколы у него были такие же болючие. Он же перенес меня в медпункт, соединив руку прозрачной ниткой с баночкой на шесте, из которой медленно неведомо куда утекала жидкость. Как оказалось — в меня, но меня попросили больше это не проверять.
Через слабость слышались незнакомые мужские голоса, доносившиеся со двора. Там же собрали всех наших — так гудеть может только общий сбор. Кажется, искали кого-то и даже пытались примерять к их обувке след, отпечатанный
