«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
со способностью наизусть читать в оригинале Байрона, одновременно правя топор для плахи под идеальный угол заточки.
Князь щелкнул пальцами, отвлекая гостей, синхронно уставившихся ему в шею.
— Где мой сын? — властно спросил он.
Двое не торопились с ответом; подошли к столу и сели по разные стороны Т-образного продолжения начальственного рабочего места. Портфели разместились перед ними, на широкой столешнице.
— Препровожден в одну из машин вашего сопровождения, — ответил тот, что справа от князя, открывая застежку на портфеле.
— А Черниговский-Зубов? — уточнил князь, успокаиваясь и опираясь ладонями на подлокотники кресла.
— Там же, — произнес тот же мужчина.
— Значит, здесь мне более делать нечего, — подытожил его сиятельство и встал из-за стола, направившись к выходу из кабинета.
— Наш господин хотел бы, чтобы вы с нами побеседовали, — остановил его на половине пути голос второго мужчины, до того молчавшего.
Странно, но тон отражал полное равнодушие к его, князя, ответу на эту просьбу. И, невольно насторожившись, его сиятельство решил остановиться, не дойдя до порога двух шагов.
— Ваш господин может позвонить мне лично или прибыть в гости. Мой дом всегда открыт для его визитов, — убрав так и прорывающееся нетерпение, все же успокоился Черниговский и проявил легкое любопытство: — Разве что нечто срочное?
— Нам доверено расследование вооруженного ограбления банка «Шелихов и партнеры». Вам же известно, чьи это деньги?
Князь знал. Потому все еще был в бешенстве от событий этого дня.
— Это провокация, — облизав губы, озвучил его сиятельство версию его клана. — Речи о вооруженном ограблении и быть не может. Мой сын достаточно богат, чтобы не желать присвоения чужих денег, да еще столь экстравагантным путем. Его вынужденным беспамятством воспользовались, и я не желаю слышать иные трактовки этого события.
— Ваше сиятельство, вы не могли бы вновь занять место за столом? — попросил тот, что начинал разговор. — Право слово, беседа не стоит того, чтобы стоять на ногах и сверлить друг друга взглядами. Тем более что расследование уже завершено.
Последнее предложение князя заинтересовало в достаточной мере, чтобы вернуться на прежнее место.
— Кто подставил моего сына? — оперевшись локтями о столешницу и сцепив руки в замок, потребовал ответа Черниговский.
Мужчина слева от него неспешно распахнул свой портфель и положил перед своим лицом несколько листков отпечатанной на принтере бумаги, сцепленных скрепкой, поискал глазами нужный момент в тексте и начал чтение:
«Ограбление должно было произойти в среду. Я и мой сопровождающий Черниговский-Зубов Павел должны были убедить принять в нем участие Шуйского Артема, Быкова Михаила, Егорова Дмитрия, Захарова Афанасия и иных под предлогом вступления в закрытый клуб, учрежденный моим прадедом с друзьями. Ограбление обязано было сорваться, участников должны были схватить. Под угрозой смерти и повешения мой род получил бы власть над Егоровыми (примечание: промышленный кластер в Раменском) и Захаровыми (примечание: владения в Крыму), обещав спасение от суда и плахи. Быкова и Зубова было решено отдать в расход для подкрепления угрозы. Зубова венчать в тюрьме на клановой девушке и шантажировать его отца внуком. За жизнь Шуйского отец хотел стребовать…»
— Это что еще такое? Что за бред?!
— Записано со слов Черниговского Антона.
— Вы смели его допрашивать?! — взыграла в князе дикая ярость.
Даже не содержание допроса имеет значение, а крушение вековой традиции!
— Ни в коей мере. Мы провели беседу с Антоном. Он пожелал нам все добровольно рассказать.
— Я отзываю своей властью все его слова. Он ничего не говорил, вы ничего не слышали, — жестко произнес князь, а листы бумаги истаяли пыльной дымкой прямо в руках у читавшего.
— Просим вас сохранять спокойствие, ваше сиятельство, — поднял тот ладони в примирительном
