«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
мало того что задвинутых к стенам, за колонны, так еще и заблокированных собственной государевой стражей, живым щитом не дающей ни подойти и кресло подвинуть князю, ни торопливым шепотом дать подсказку. Формально свита присутствовала, но сама форма зала оставляла князя наедине с хозяином дворца. Совсем уж неуютно было тем свитским, господин коих не явился по уважительной причине – ради традиции, он все равно считался присутствующим в равной степени. Но его слугам в любом случае оставалось только молчать, даже если в зале прозвучат речи не в их пользу…
Сам император беседовал с кем-то из порученцев, тактично давая время обустроиться гостям, и те охотно толкались, стараясь быть ближе даже не к трону, а к тем полюсам силы, которые они сочли первенствующими на этот день. Перетаптывались люди подле князя Черниговского у левого крыла стола – и было их немало. С ближнего от императора края торопливо собрались алчущие земель и богатств Фоминских. Третьи собирались на правой стороне стола, желая быть поближе к князьям Мстиславскому и Юсупову. Остальные же заполняли лакуны между противоборствующими силами, удерживая расстояние как от первых, так и от вторых – с самыми влиятельными по дуге напротив трона, лицом к нему.
– Василий, сядь справа от меня! – шикнул князь Шуйский, удерживая друга за полу мундира.
– Я все продумал! Пойдет драка – буду двигаться по часовой стрелке! – упрямо нацелился князь на другое кресло.
– Но я же за вас!.. – обескураженно смотрел на них слева князь Можайский.
– Тогда давайте поменяемся, – мудро предложил ему Давыдов.
– И я за вас, – опасливо выглянул из-за плеча Можайского князь Ухорский.
– Саша, не держи меня, я сейчас с другой стороны стола вернусь, – азартно потянулся дальше Василий.
Но был остановлен, утохимирен и зажат между Шуйским и Панкратовым. Потому что драка до оглашения повестки – недостойно высокого княжеского титула. Пусть хотя бы будет за что!..
– Ладно, – ворчливо двигал плечами Давыдов, пытаясь убрать руки со столешницы под стол, к поясу и фляге.
– Василий, я тебя сердечно прошу!
– Что?! Я не понимаю, что за избыточная опека!.. – возмущался он тихим шепотом. – Ладно в прошлом!.. Помню, был я в чине поручика… Но сейчас-то я серьезный человек!..
– Водички попей, – присоветовал ему друг.
Давыдов шумно, выражая недовольство, придвинул к себе высокий хрустальный графин и громко набулькал в граненый стакан воды.
– Форма знакомая, ощущения не те… Как тогда ночью, когда отелем ошиблись.
Шуйский горестно вздохнул.
– Надо было все-таки прикупить тех крикунов, – констатировал Панкратов, глядя на галдящий край стола, собранный из удельных владетелей не самого большого достатка, но самого могучего гонора.
– Так я и прикупил, как договорились, – спокойно произнес Юсупов. – Счета потом всем пришлю, по равной доле.
– Когда успел? – удивились в ответ.
– С утра еще.
Мстиславский покосился на соседа, но комментировать не стал. Остальные тоже вспомнили, почему не любят Юсуповых.
– Гости дорогие! – прогремело от трона, заставив говоривших умолкнуть и повернуться лицом к императору. – Сегодня вы здесь по моему приглашению, в моем доме. Собрал я всех, чтобы князь Скрябин мог свою обиду до вас донести. А вам решать, признать ли его обиду и помочь ли – словом, а может, и делом. Говори, князь.
Из-за общего стола, отодвинув кресло, вышел тучный мужчина на пятом десятке лет, демонстративно отшагнув в сторону, чтобы казаться ближе к трону.
– Меня вы знаете. От Юрия Святославовича, князя Смоленского, я род веду. Потому говорить буду не только за себя, но и за Травиных, Пырьевых и Осокиных, что со мной в родстве. Горе у нас случилось, упокоились огненным судом наши родичи князья Фоминские. То был божий суд, – приподнял он голос, стараясь не смотреть на князя Стародубского, – в том обиды нет.
В зале прошла волна движения – это печаль, ухмылки, циничные взгляды и равнодушие находили форму на княжеских лицах. Хотя родичам открыто признать отказ от кровной мести – как же такое возможно…
– Я видел много горя на лице жены друга моего, князя Тарусского, – артистичным жестом указал на князя, занимающего место рядом с ним. – Его свет души, Анна Григорьевна, в девичестве Фоминская. Тяжелая утрата лишила ее покоя и сна, а приговор небес поставил перед ней тяжелую задачу. Анна Григорьевна приняла беду близко к сердцу и испросила у мужа и церкви отпустить ее из семьи. Фоминской Анной Григорьевной вышла она из храма, о чем есть записи в реестровых книгах. Фоминской пришла на могилы родичей и клялась спасти благородный и древний род, герб которого
