«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
там, — приказала няня, кивнув в сторону дальней от двери постели.
Сказку про Машеньку и медведей нам уже читали, так что я постарался совершить как можно меньше повреждений, устроившись на самом краю кровати, да еще завернулся тем, что принес с собой. Няня только головой покачала и бухнулась прямо на взбитую подушку. Ну и ладно, если что — ее он съест первой.
К приходу главного медведя зубы уже выстукивали нестройный ритм — во-первых, страшно, во-вторых, стена холодная и я изрядно замерз, а пошевелиться еще страшнее.
Неслышно распахнулась створка, впуская главный кошмар окрестных земель — широченного, высоченного, с мордой жуткой и черной тростью в руке, он оскалился в тридцать два здоровенных клыка и прогудел низким голосом, сотрясая стены и пол. Или это я дрожал?
— Машка, опаздываешь, — укоризненно покачал головой сторож, потянувшись здоровой рукой к пряжке пояса.
«Бить будет!» — пронеслось в голове, сам я дернулся, невольно скрипнув пружиной.
Рука сторожа остановилась.
— Это кто? — подозрительно глянул он на меня своими жуткими глазищами.
— Это Максим. Главная приказала разместить у тебя, на время, — встала ему навстречу няня, храбро удерживая монстра за плечи.
— С какой это стати? — В голосе не слышалось ни нотки добродушия.
— Дерется сильно, буйный. Если разозлить, — тут же поправилась, поймав недобрый взгляд. — Нельзя ему оставаться в палате — еще покалечит кого или самого задушат. К старшим, сам понимаешь, тоже никак…
— А мне-то он зачем? — грубо оборвал ее сторож.
— Денег прибавят, за присмотр. Тем более ты ночью все равно не спишь.
Мне показалось или она погладила его по плечу?
— Тебе теперь где «не спать»? — прижал он ее к себе — ненадолго, руку тут же скинули и отшатнулись в сторону.
— Коль, не при ребенке же! Найдем. В спортзале, на матах мягеньких. Придешь? — вильнула она своими телесами, умудрившись потереться о страшилу бедром.
— Дай хоть познакомлюсь с постояльцем, — хекнул тот довольно, выпроваживая няню из комнаты.
— Жду! — мурлыкнуло из коридора.
А я и не знал, что у нее может быть такой голос — отличный от скрежета несмазанных дверных петель или вопля кота, которому наступили на хвост. Мы, помню, как-то специально ловили и проверяли…
— Дрался, говорят? — выдернул из размышлений сторож, уже разместившийся на кровати напротив, поближе к столу. Трость небрежно лежала по правую его руку — мне никак не добраться.
Я замотал головой.
— Били меня, — буркнул, глядя исподлобья.
— Много их было? — Мужик аккуратно перелил чай из емкости в миниатюрную чашечку, словно по волшебству выуженную из-под столешницы.
— Не знаю, не видел.
Тот поставил рядом вторую и вопросительно посмотрел на меня.
— Они голову пледом накрыли и толпой навалились, — выдал я, алчно поглядывая на расписанную синим орнаментом эмалевую чашку.
— О как, интересно. А дальше? — Тот вместо чая закинул в чашечку три кубика сахара, сильно подняв ставки. — Что-то ты целый слишком.
— Не знаю я, — шмыгнул, не желая обманывать. Да я и сам толком не понимал, что случилось. — Их ударило чем-то.
— Да ну? — Сторож выцепил один кубик из моей кружки и кинул в свою.
— Честно! — воскликнул я, не желая терять сладость. — Оно само вышло, мне дышать не давали.
— То есть? — Острый взгляд серых, выцветших глаз вцепился в меня, не давая дышать.
— Сверкнуло и дым пошел, а потом — как после грозы. А ребят отбросило. И черные следы на полу. И плед дымится, — тяжело сглотнул я, сжавшись еще сильнее.
— Плед — тот самый? — указал он пальцем на серо-черный лоскуток, выбивавшейся из моего пододеяльника.
Я торопливо кивнул и быстро сдернул его с себя, стоило ему показать характерный жест.
Грубые пальцы перебирали прожженную ткань, цеплялись за мелкие отметины, перетирали их меж собой. Сторож оглядывал дырочки на просвет, внимательно принюхивался и даже попробовал на язык. После чего плед, к моему сожалению, отправился в угол комнаты. Уж лучше бы вернул — холодно.
— Семь лет, надо же. Это ж как ты их убить-то хотел? — глубокомысленно произнес он, наклоняя банку с чаем над второй чашкой.
— Я не хотел! — возмутился я от всей души.
Сторож замер, налив совсем чуть-чуть.
— Не хотел я никого убивать! — вспыхнул я негодованием. — Страшно было и дышать хотелось. Вот и… Само оно, — буркнул, сдуваясь.
— Не хотел убить и даже без ненависти… — уже констатируя, кивнул своим мыслям и еле слышно добавил: — Сильная кровь.
Чай наконец достиг кромки, вызвав чувство сухости во рту — будто кругов двадцать пробежал в летнюю жару. А потом…
