«Напряжение» В этом мире слово способно начать войну. Оно же остановит кровопролитие, будет гарантом мира и крепкого союза. Таковы правила: слишком много силы в крови одаренных, чтобы лжецам позволили существовать. Однако ложь все равно будет жить, свивая гнездо в сердцах самых честных и благородных, обволакивая страшные преступления красивыми словами, превращая подлость в великий подвиг.
Авторы: Корн Владимир Алексеевич, Ильин Владимир Александрович
что-то – говорите словами, – ответил Иван Александрович столь же вежливой улыбкой. – Я недогадливый. И молитесь, чтобы остальные были догадливее меня.
– Прислушайтесь, ваше сиятельство. Что вы слышите? – Замер подле него молодой человек. – Кроме вьюги из пыли, в которую обращается город?
– Как кладут новую плитку? – Фыркнул Черниговский. – Как эти две клуши обсуждают своего кавалера? – мельком оглянулся он назад.
Но потом замер, когда действительно расслышал. То, что слышал не раз в своей жизни. То, что никогда не смог бы ни с чем спутать.
Грохот близкой грозы – резкий, очерченный, хищный.
Торжествующий рев медведя, дорвавшегося до боя.
Шелест тяжелых капель дождя, пробивающих людей и каменные блоки.
– Так звучит захлопнувшаяся ловушка, ваше сиятельство. Никто не уйдет.
– Одиннадцать виртуозов в городе. – Напомнил Черниговский, кусая губы.
Если их купят, даже верным кланам придется нелегко.
– Одиннадцать виртуозов тут не просто так. Они тоже слушают и слышат, но не грохот, рев и дробь тяжелых капель.
Иван Александрович внимательно смотрел на мальчишку, хмурясь и ожидая продолжения.
– Они слушают, как по городу идет кровь последней из династии Ахеменид, императоров Персии. – Ответил тот серьезным взглядом. – Ведь только императоры вправе дарить княжества, ваше сиятельство. Договор будет соблюден. Мы всегда выполняем свои обязательства.
– В таком случае, – оторвался князь от подпираемой им стены и оправил одежды. Может быть, слегка нервно, может быть, слишком перевозбужденно, но Черниговский старался, чтобы хотя бы голос не дрожал, как его пальцы. – До того, как княжество вернут. Надо вернуть себе честь. – Сцепил он зубы.
И тени с торжествующим шепотом обрели объем.
В бронзовой чаше тлели угли, алыми искорками постреливая в сторону. Между темно-красных брусков прогоревшего дерева вскипала кислотно-желтая масса, порождая сладковатый запах – терпкий, навязчивый, пропитывающий дорогую мебель и ковры, портьеры и бархатную обивку стен. Не спасали высокие потолки и распахнутые настежь окна – сладость, от которой набиралась слюна, сушило горло и начинала болеть голова, цеплялась за все вокруг.
Цесаревич Сергей Дмитриевич полагал, что придется заменить даже паркет вместе с оконными рамами, чтобы вытравить воспоминания об этой гибельной сладости. Но он сжег бы и весь Измайловский остров, если это стало бы ценой выздоровления сына.
Центральный зал Измайловского поместья не так давно встречал лучших медиков и знатоков ядов, способных оказать помощь отравленному наследнику. Однако те бессильно ходили вокруг постели с усыхающим Рюриковичем, поставленной посредине зала, и со скорбью разводили руками. Все, что они могли сделать – уже делали две тени «виртуозов», неотлучно стоящие подле изголовья ребенка.
Центральный зал видел и лучших книжников – сосредоточий великой мудрости и сомнений, чуть не разругавшихся между собой, но так и не пришедших к единому мнению даже под требовательным взглядом его высочества.
Дошел черед даже до церковников и явных авантюристов, пущенных на порог под давлением отчаявшейся супруги. От них не было толку, кроме успокоения и крошечной искорки надежды – на это не стоило жалеть золота в скорбный час. Вреда все равно не будет – предки не дозволят.
Сегодня в этом зале собралось одиннадцать отборных убийц с мировым именем.
Металлические щипцы в узловатых старческих руках зачерпнули из чаши и застучали по мутному стеклу, размазывая угольно-желтую массу тонким слоем. Под тихий и злой шепот Салота, вытеснивший шум ветра в окнах, масса стала усыхать, трескаясь крупными шестигранными кристаллами и обращаясь в красный цвет.
– У вас ничего не получится, болезнь не духовная, – меланхолично прокомментировал господин Ялин с мягкого дивана, который занимал в одиночестве.
Преимущества большого зала – все смогли занять отдельную мебель, щедро расставленную по периметру. Были даже мягкие подушки для Раджи Миттал – но тот предпочел место за столом, где играл сам с собой в шахматы, изредка поглядывая на неудачи остальных.
Потому что успехов не было. Даже у самого раджи – болезнь не играла в шахматы, а в медицине тот был не силен.
Между тем, салот не сбился ни на секунду, продолжая свой речитатив, обращая цвет в пепельно-красный, дышащий жаром сильнее, чем угли – воздух над кристаллами поплыл маревом, а запахи из сладковатых обратились душными, тягостными, словно в шахте на большой глубине – смесь ржавчины и земли.
– Он крадет мою идею. – Всмотрелся
