АП.Гепталогия

я.
— Я же дроу, — последовал гордый ответ.
— Не замечала ранее за тобой такой гордости от осознания своей расы…
Юрао взвыл, схватился за голову и как рявкнет:
— Да мне с утра семь глоток наперебой напоминали, что я дроу! Всех предков перечислили, и продолжения рода требовали! — успокоился, и мрачно добавил: — Пока одна из моих возлюбленных, змееоборотень, кстати, не сообщила теткам, что о процессе продолжения рода я знаю не только в теории, но и на практике знания неоднократно демонстрировал.
— И что?
— Тетки зацепились за идею, что я ее обесчестил, и потребовали, чтобы я как честный дроу, немедленно женился.
— И?
— И где ты видела честных дроу? — мрачно спросили у меня.
Недоуменно пожала плечами.
— Замая тоже решила что нигде, обратилась и уползла, — Юр неожиданно сверкнул клыкастой улыбкой и сообщил: — Думаю, завтра брать увольнительную и ехать в школу Искусства Смерти.
— Поступать? — предположила я.
— Нет, за Эрхой, — честно ответил Юрао Найтес. — Ты знаешь, никак не могу перестать о ней думать.
Как я его понимала во всем, кроме одного момента:
— Юр, а зачем ты меня привел к маме и теткам? Я понимаю, месть, но…
— Дэй, ну ты даешь! — возмутились на меня. — А кто бы еще тебя прилично одел за десять минут, а?
— Только отряд теток-телохранителей! — прошипела я, понимая, что свекромонстр это, как выяснилось, не самое плохое в жизни.
— Зато выглядишь — потрясающе, — нагло заметил Юрао. — И вообще, соберись, от этого вечера зависит больше, чем от десятка раскрытых дел.
А после вскинул руки вверх, потянулся, закинул ногу на ногу, потеснив меня между прочим, и сцепив пальцы на затылке, мечтательно протянул:
— И как же здорово все вышло, Дэй. Не иначе Бездна мне благоволит.
Заметив мой недоуменный взгляд, пояснил:
— Смотри — тетки меня избавили от разборок с бывшими, это раз. У меня есть ты, а у тебя в женихах сам Тьер, то есть тетки решат, что я безнадежно влюблен, пожалеют даже, может быть, и здравствуй еще год холостяцкой жизни. А за это время я доберусь до Эрхи. Ну как тебе?
Я оценила его рассуждения и скрестив руки на груди, честно сообщила:
— Юр, ты не дроу.
— Нет? — изумился офицер Найтес, сверкая золотыми глазами. — А кто?
— Гном ты, Юр, потомственный!
И демонстративно отвернулась. До кого-то дошло, и дроу протянул:
— Дэй, ты обиделась?
— И это у меня нет совести, да? — да я обиделась.
До гнома мастера Ойоко мы ехали молча. Я упрямо смотрела в сторону, Юр упрямо пытался доказать, что его поступок был единственно верным, и только так он мог спасти себя от свадьбы неминуемой.
— Дэй, прости, — я услышала, только когда впереди уже звучал звон праздничных топоров.
— О, да, а еще Жловис решил, что это мы женимся, о чем сообщил всем, кому мог, — добавила я.
— Эээ, — протянул дроу.

Больше он сказать ничего не успел — Нурх остановился и повозку тут же окружили злые, воинственные, закованные в древние кольчуги гномы, и, потрясая топорами, вопросили:
— Кошелек или жизнь?
— Кошелек, во имя Бездны! — воскликнул Юрао, и вышел из повозки.
— Наш гном! — загалдели все вокруг и начали стучать топорами в медные щиты.
Звон стоял оглушающий, Нурх начал нервно копытами перебирать, а мне пришлось улыбаться и выходить из повозки. Вот так вот звеня и подбадривая умными мыслями, типа: «Сначала пересчитай, а потом доверяй», или «Сделал дело, бери оплату смело». И смысл всего этого действа стал ясен, едва Юрао, перед входом в дом, шепнул мне:
— Умную мысль придумай, быстро, у них свадьба по старым обычаям.

Двери перед нам распахнули две гномочки, одетые в ярко-розовые платья, которые делали их похожими на две розочки. Накрученные спиральками локоны, пухлые щечки, пухлые ручки с ямочками под локоточками и драгоценности, драгоценности, драгоценности — на такие мероприятия надевали все фамильные украшения. Украшений было много. Очень.
— Ты незамужняя, тебе не положено, — шепнул дроу, проходя вперед и ведя за собой.
Мы вступили в арку. Из цветов, недорогих бус, перевитых золотыми лентами тканей. Арка вела в гостиную, а оттуда слышалась музыка, шум голосов, веселые песни гномок. И все стихло едва мы с Юрао появились. В центре гостиной на двух больших креслах сидел сам господин Ойоко, закованный в кольчугу и броню, с боевым топором на коленях, и уже госпожа Ойоко, в красном платье, расшитом золотыми нитями. Драгоценностей на ней было не меньше, чем на окружающих замужних гномихах, зато глаза сверкали едва ли не ярче всех бриллиантов. И эти глаза смотрели на нас.
И как-то неуютно было оказаться под взглядами полсотни гномов,