Апокалипсис

к груди свечи, печально согласился с ней: Наверное, ты права.
— Конечно права, — ответила Барыжница, решительно кивнув. — Ты чокнутый.
— Действительно, — попытался отшутиться он. — Торговаться с тобой — это чистое безумие.
Однако женщина по-прежнему смотрела на него с брезгливым сожалением. И тут он вспомнил о пожаре.
— Этим утром на южной стороне что-то горело. Ты не знаешь, что там произошло?
Барыжница усмехнулась и подмигнула ему:
— Конечно знаю. Разве я не рассказывала тебе о вандалах? Они захватили уже почти весь город. На прошлой неделе спалили старого Эдмондса. А теперь то здание с картинами. Вот тоже чокнутые чудики.
Она прошлась по вагону, перекладывая товары с места на место. Сердце Парнелла дрогнуло.
— Ты говоришь о картинной галерее?
— Да, так говорили. Хромой Джек сегодня вернулся из южных районов. Это он рассказал мне о пожаре. Но я никак не пойму, почему вандалам не нравятся картинки и книжки.
Гнев, опаливший нутро старика, быстро превратился в пепел печали. В период кризиса погибло множество сокровищ культуры. И вот теперь уничтожаются остатки цивилизации.
— Зачем они это делают? — возмутился он, опускаясь на сиденье, — ему нужно было успокоиться и унять нервную дрожь. — Какой смысл в их поступках?
— А кого это волнует? — ответила женщина. — Человека книжкой не накормишь и картинкой не обогреешь. Конечно, вандалы чокнутые, что сжигают дома, но кого это волнует в наши дни?
— Верно, — произнес старик. — Совершенно верно.
Слова, которые всплывали в его уме, ничего бы не значили для Барыжницы. Оставалось лишь скрыть свою печаль от чужих глаз. Сжав зубы, он устало сложил покупки в сумку и вышел из трамвая. Торговка смотрела ему вслед с брезгливым недовольством. Ее муж сидел на крыше вагона и, баюкая на руках дробовик, неотрывно вглядывался в темневший горизонт.

Утром следующего дня Парнелл снова охотился на крыс среди руин на западной окраине Лондона. После нескольких часов ему улыбнулась удача: он забрел на заросший задний двор одного из коттеджей и увидел там несколько кроличьих нор. Старику удалось поймать двух зазевавшихся кроликов, прежде чем другие разбежались. Остаток утра он провел у себя, свежуя и поджаривая тушки, засаливая шкурки и готовясь к походу в центр. После обеда Парнелл вновь пробрался в концертный зал и начал работу по настройке рояля. Будь он профессиональным настройщиком, дело двигалось бы куда скорее. Парнелл уже пробовал и ошибался, прислушивался к каждой струне, сравнивал ее звучание с другой, уже настроенной, затем использовал камертон и снова подтягивал колки ржавым ключом.
Измеряя время количеством сгоревших свечей, он ежедневно уходил домой до наступления темноты. Дни походили один на другой. На какой-то стадии настройки он почти перестал доверять своему слуху и делал долгие паузы, прежде чем возобновить работу. Каждый раз, когда он выходил из зала, чтобы перекусить или освежить восприятие звуков, на горизонте в том или ином районе города поднимались столбы дыма.
И вот наступил день, когда он закончил работу. Проверив инструмент по гаммам и простым упражнениям, Парнелл уверился в настройке. И тогда он понял, что страшится последнего испытания. Он боялся сесть за рояль и сыграть большое произведение. Его руки все еще помнили любимые композиции, но в сердце жил нелепый страх — страх того, что он будет сбиваться с ритма или исковеркает музыку неверными нотами. Все это время он тренировал руки. Его пальцы были сильными и гибкими благодаря упорным сражениям со старым фортепьяно, стоявшим дома. Однако он не был уверен, что они сохранили былую сноровку. Ведь прошло столько времени.
Парнелл выбрался наружу и уселся на ржавом остове грузовика. Он ощущал себя никчемным и немощным стариком. Был ранний вечер, и он впервые за эти дни не видел столбов дыма, поднимавшихся к синему небу. Доев последние куски крольчатины, Парнелл понял, что завтра снова придется идти на охоту. Он посмеялся над собой, старым дураком, затем хлебнул веды из бутылки и поспешил обратно в зал, поднимая за собой шлейф пыли.
Убрав пюпитры с одной стороны сцены, Парнелл освободил пространство вокруг рояля. Он тщательно вытер пыль с полированной поверхности, провел фланелью по латунным буквам и поднял крышку. Оставалось лишь зажечь канделябр и сесть на табурет. Писк летучих мышей заменил восторженные аплодисменты. Старик слегка повернул голову к пустым сиденьям, изъеденным молью, и начал играть.
Первой была соната Бетховена для фортепьяно, опус № 109. Музыка лилась и расцветала; она слетала со струи прекрасного инструмента, пока его руки взмывали вверх и опускались, помня то, в чем сомневался